Глава 69

Дальнейший путь проходит в основном в молчании, за исключением дежурных фраз «тебе не дует?», «потерпишь до заправки?» и «хочешь кофе или воды?».

Я не спрашиваю у Стаса ничего серьёзного, не желая прерываться на полуслове, с одной стороны, а с другой — пребывая в неуверенности, что локаторы сзади не уловят даже самый неслышный шёпот.

Стас не разговорчив по той же причине. К тому же, думаю, он собирается с мыслями для предстоящего… Чего? Действия? Беседы? Очередных сюрпризов, которые меня уже, честно, страшат.

Однако бояться заранее того, что произойдёт, ещё более глупо. Плюс у меня нет никаких моральных сил и, главное, никакого желания накручивать себя впустую. Поэтому я просто еду и наслаждаюсь каждой минутой и каждым километром нашего незапланированного совместного путешествия всей семьёй.

Я запрещаю себе вспоминать похожие вылазки и гадать, повторятся ли они когда-нибудь. Не нужно оглядываться на прошлое или предрекать будущее, чтобы сейчас просто слушать, как сопят мальчишки, как они устраивают потасовку длинными ногами, пытаясь разместить их крест-накрест.

Просто наблюдать за Стасом, не таясь, и ловить его внимательные взгляды. Не пенять ему, что любой его жест якобы нацелен на то, чтобы заслужить прощение, а мой, наоборот, чтобы пытать калёным железом.

Просто следить за обочиной и подбадривать Стаса, потому что ночная трасса требует сосредоточенности втройне.

Просто восхищаться вековой мощью и величием гор, проживать минуты среди них, чувствуя себя частицей огромного первозданного мира.

Просто принимать от мужа плед, которым он укрывает меня, чуть дольше необходимого задерживая пальцы на плече, проскальзывая ими по щеке и бедру. Таким образом Стас не кается. Он тоже просто проживает эти минуты.

Я не хочу думать о том, к чему всё идёт, что и как будет.

Прямо сейчас мы в пути.

Глубокой ночью Тёмка откровенно урчит животом, призывая к родительской совести накормить изнывающего от голода ребёнка. Делаем привал. Затариваемся хот-догами, стаканчиками с кофе и замороженным чаем на палочках в виде эскимо, который тает в кипятке и источает смешанные ароматы. Разминаемся, откусываем и отпиваем друг у друга, чтобы попробовать.

При ярком электрическом свете пугаемся набравших сочный цвет синяков. Мужчины дружно намекают на мой тональный крем, пудру и консилер, который Артём называет идеально правильно. Сын тут же вспоминает Ксюшу, у которой он может позаимствовать косметику вместе с мастером макияжа.

Я наконец меняю Стаса, практически насильно узурпируя водительское кресло. Он бормочет что-то нечленораздельное под нос, пока обходит машину, и вырубается, едва откидывает голову на подголовник. Набив животы, мальчишки осоловело зависают в телефонах примерно на полчаса и тоже засыпают.

Подстраиваю сиденье, руль и зеркала под себя. Сонное царство в салоне ничуть меня не усыпляет. Напротив, я ощущаю подъём, который набирает интенсивность параллельно с изначально узкой полоской на восточном берегу неба. Она буквально на тон светлее иссиня-чёрной темноты, но с каждым оборотом колёс становится на атом шире и прозрачнее.

Полноценно забрезживший рассвет мы встречаем уже вдвоём со Стасом.

Он просыпается как будто от толчка.

— Доброе утро, — шепчет и смотрит на меня, как на чудесное видение, которое вот-вот растворится, словно мираж.

— Доброе и уже точно утро. — Заправляю за ухо упавшую на лоб прядь и, чтобы преодолеть внезапно нахлынувшее смущение, широко жестикулирую перед собой. — Посмотри, как красиво.

— Красиво, — соглашается Стас.

Только его взгляд прожигает мой профиль.

— Давай остановимся, — предлагает он.

— Я не устала. — Отнекиваюсь, но вдруг понимаю, что дело может быть и не во мне, и исправляюсь: — Тормозну вон у того кукурузного поля.

Мы со Стасом выбираемся наружу. Зябко потягиваемся. Он набрасывает мне на плечи плед, а сам умывается водой из бутылки и отфыркивается, избавляясь от остатков сна.

Я кутаюсь в шерстяную ткань и заворожённо залипаю на жёлто-оранжевой солнечной дымке, гуляющей среди толстых и всё ещё зелёных стеблей.

— Алла, — окликает меня Стас, становясь рядом.

— Хм? — бросаю через плечо.

— У меня тоже есть вопрос.

Он обходит меня и спускается по обочине примерно на высоту ступени, чтобы мы сравнялись в росте.

— Знаю, что должен тебе ответ. Я дам его чуть позже. А пока мне бы хотелось задать свой вопрос.

— Задавай. — Туже стягиваю края пледа, пряча в них пальцы, которые начинают дрожать, хотя я не мёрзну, а просьба Стаса вполне справедлива.

— Вина на мне, но мы оба совершили попытку в измену. — Его голос звучит вроде бы нейтрально, но я слышу в нём гусиные пупырышки, которые густо осыпают предплечья Стаса. — Считается, что, если человеку изменили, значит, его разлюбили, что бы там кто ни говорил.

Намереваюсь кивнуть, но замираю, обездвиженная вопросом, который Стас озвучивает без паузы:

— Ты разлюбила меня, раз пошла на это?

Спроси он меня об этом сразу после того злополучного душа в бассейне, даже тогда я бы ещё в первую очередь перевела стрелы на самого Стаса, мол, чья бы корова мычала.

Сейчас же я не использую вопрос на вопрос. Принимаю ответственность за себя и говорю, как есть:

— Нет, не разлюбила. Я не люблю тебя, как прежде: без оглядки и без опаски. И вряд ли когда-нибудь смогу любить, как раньше, но любовь к тебе не исчезла.

Взгляд Стаса окатывает меня осязаемым теплом.

— Моя к тебе тоже, Ал. Моя — тоже.

Мы бесконечно долго смотрим друг другу в глаза, погружаясь в самую глубину зрачков и дальше.

— Так нечестно, — шевелю губами.

Голос не включается, но Стас всё считывает верно.

— Нечестно, — не спорит он. — Зато ты точно понимаешь, что я имею в виду. И, что гораздо важнее, что я не лгу о своих чувствах к тебе.

— Да уж, не прикинуться дурочкой, когда испытано на собственной шкуре.

Дышу чаще, стараясь утихомирить дурдом, который разыгрался в груди. Подзабытые песочные часы вращаются с бессистемными интервалами, гоняя тонкую струйку туда-сюда. Им плевать на мои вздохи, зато они явно подыгрывают сердцу, которое ритмично отскакивает то от нижней, то от верхней колбы.

— Не получилось, но я хотела тебя разлюбить, — признаюсь.

Перевёртыш стабилизируется, песчаный водопад течёт ровнее.

— А я тебя нет. — Стас переступает по осыпи, чтобы не съехать вниз. — Ты моя константа. Только я самонадеянно решил, что ты есть и всегда будешь, независимо от обстоятельств и любых моих закидонов.

Из машины выпрыгивает Тимка и пулей скатывается в кукурузу.

— Вовремя вы остановились. — За братом появляется взъерошенный Артём в фиолетовых «очках». — Писаем и можно заправляться свежим топливом, желательно вкусным, горячим и с добавкой.

Мы проехали большую часть пути. Стас возвращается за руль. Я уступаю переднее сиденье Тимоше. Сама же сворачиваюсь клубком на заднем, удобно устраиваясь здоровой щекой на бедре Тёмы. В отличие от него, я не хочу есть и полдороги болтаюсь в тревожном полусне, отгоняя навязчивые мысли, с которыми легко справлялась с начала поездки, зато теперь они атакуют меня с удвоенным рвением.

Пропускаю завтрак и две ремонтные пробки. Мальчики наперебой докладывают о них, когда я наконец принимаю вертикальное положение, и вручают мне стакан апельсинового сока с куриным сэндвичем.

В полдень прибываем в родной город. Дорожная непринуждённость улетучивается. Дети затихают. Я, как ни борюсь с собой, нервничаю, щёлкая ногтем по шву на джинсах.

Стас сосредоточенно паркуется. Затем обводит нас всех серьёзным взглядом.

— Алла, прокатишься со мной ещё немного?

— Только сначала приму душ, — придаю голосу мнимой твёрдости.

— Конечно. Я тогда тоже переоденусь и заеду за тобой минут через сорок. А у вас, — он обращается сразу к обоим сыновьям, — сегодня несанкционированные каникулы. Найдёте, чем заняться.

Двадцать минут стою под горячими струями, смывая пыль, усталость и липкую маету, которая дико раздражает, неизменно сопровождая подвешенное состояние неопределённости, с чем бы оно не было связано.

Сушу волосы, слегка замазываю синяк и натягиваю чистые джинсы и толстовку. Не представляю, куда меня повезёт Стас, но после побега из больницы в домашних тапках, я готова появиться в таком виде хоть на приёме в королевском дворце.

Тимка оккупирует ванну, соорудив в ней небоскрёб из пены. Тёму отвлекает Ксюша. Он жестом показывает, что на связи. Я шлю ему воздушный поцелуй и отправляюсь навстречу неизвестности с уже подъехавшим Стасом.

Неторопливо спускаюсь по лестнице.

Я не тяну время.

Не боюсь.

Не сомневаюсь.

Хочу узнать, куда и зачем Стас приглашает меня прокатиться.

— Тогда что за дурацкий протест трепыхается внутри, чёрт тебя подери?! — цежу вслух сквозь зубы.

Ускоряюсь, стуча подошвами по ступеням, но вдруг останавливаюсь как вкопанная на площадке между этажами.

Правда колется, режет, лупит прицельно. Когда же тебя ещё и тыкают в неё носом, как неразумного котёнка, но не со зла, а чтобы объяснить всё максимально доходчиво, то противодействие и вовсе шпарит на запредельных оборотах.

Стас уже пытался донести до меня его правду, только я была разбита в хлам, трещины сквозили и протекали, ничего не удерживая, даже свою правду, которая какое-то время подстраивалась к моему режиму «выжить» и предусмотрительно не выпячивалась вперёд.

Теперь мои черепки собраны в новый сосуд. Клей ещё не просох, края не отшлифованы, но правда смело наполняет его изнутри и извне.

Только собственной правде веришь больше, чем чужой. Однако, это не означает, что чужая правда автоматически становится неправдой лишь потому, что она неудобна, идёт вразрез с твоей и с той самой общепринятой, её хочется опровергнуть, чтобы всего-навсего доказать свою правоту, и не важно даже: к лучшему или худшему.

Выхожу из двора. Стас стоит у машины.

Я приближаюсь. Он не двигается.

Пока сокращаю расстояние между нами, мы ведём зрительный диалог.

— Готова?

— А ты?

— Я же здесь.

— И я пришла.

Стас распахивает дверцу. Я не спешу садиться.

— Пусть будет больно, но честно, — высказываю своё единственное пожелание.

— Довольно боли, Алла. Пусть будет просто до конца честно.