Глава 70

Стас выворачивает на главную улицу, и как-то сразу становится ясно, что мы едем не в ресторан или какое-то другое место в городе. Он целеустремлённо держится среднего ряда, минует светофоры, не включает ни навигатор, ни радио.

Лишние звуки сейчас не нужны. Такое ощущение, что я вообще вся превратилась в интуитивный слух, взгляд и сверхчувствительную кожу. Я вижу нить, ведущую через лабиринт, в банте развязки кольцевой дороги, слышу уверенное сердцебиение Стаса, реагирую на малейшее дуновение, запущенное его рукой, когда он надевает солнечные очки.

Для осени солнце вскарабкалось непривычно высоко в безоблачном небе и щедро поливает всё вокруг нежгучими лучами. Подставляю под них лицо и жмурюсь от незатейливой ласки. Под мостом слюдой блестит старица реки. Над убранным полем плывёт разноцветный воздушный шар. В садовых обществах среди яблонь вьются спиральки дыма. В приоткрытое окно проникает травяной аромат.

Маршрут слишком мне знаком, чтобы в затылке подозрительно не зацарапало. Сажусь ровнее, продолжая смотреть прямо.

Когда Стас съезжает с трассы, я скрещиваю руки на груди и наблюдаю, словно со стороны, как мы огибаем овальную площадь с ярусными и до сих пор цветущими клумбами, углубляемся в дальнюю часть посёлка и останавливаемся в тупике у самых ворот.

— Вот кто дал мой номер Алие, — роняю нейтрально и выбираюсь наружу, не дожидаясь, пока муж проявит свойственную ему галантность.

Стас начинал «Белстрой» с застройки дачных участков. Он давно перешёл на городское строительство, и у меня не возникло ни одной мысли, что почти полтора месяца мы снова работаем бок о бок.

Понимаю, что распаляюсь на пустом месте. Приказываю себе успокоиться, напоминая, что, хоть правда Стаса и выбивает меня из равновесия, я сама ратовала за честность.

Топаю к калитке, которую Стас открывает, пропуская меня вперёд. Либо она была не заперта, либо я так разозлилась, что не заметила, как Стас справился с замком.

Нас никто не встречает, и я прохожу по условно намеченной дорожке к дому. Изучаю его, как будто вижу впервые.

— Интересная задумка с верандой. Не догадалась, что ты причастен… — Разворачиваюсь к Стасу и осекаюсь.

Он смотрит на меня задумчиво и нежно, как человек, который принял решение, на которое уже никто и ничто не сможет повлиять. А затем протягивает ключи.

Обжигаюсь о них взглядом и кривлю губы в подобии улыбки.

— Если потребуется, их мне передаст хозяйка.

— Для этого их сначала нужно вручить самой хозяйке. — Стас подходит ближе, берёт меня за запястье и опускает в ладонь тяжёлую связку. — Алла, хозяйка здесь ты.

Получаю по голове тем самым известным пыльным мешком. Рефлекторно сжимаю ключи, потому что Стас убирает руку, и они едва не выскальзывают на землю.

— Кто тогда Алия? — задаю самый несуразный вопрос, ведь речь совсем не о ней.

— Помощница по дому. Вы, кажется, поладили. — Стас мягко подхватывает меня под локоть и ведёт в дом. — Она вздохнёт с облегчением, когда узнает, что ей больше не надо притворяться.

Я машинально переступаю шаг за шагом, но путаюсь в ногах у порога.

— Зачем весь этот фарс?

Он прислоняет меня к двери, а сам подпирает плечом косяк.

— Никакого фарса. Просто небольшое одолжение с её стороны по моей просьбе, чтобы сюрприз удался. Алия та ещё романтичная натура. — Стас слегка склоняет голову, и его взгляд получается исподлобья. — Я купил этот участок в марте. Ты любишь водоёмы, я же сразу представил тут дом на пригорке. Хотел сделать подарок на совершеннолетие нашей семьи.

— А сейчас что ты хочешь?

— А сейчас я просто хочу, чтобы ты снова улыбалась всем лицом, особенно глазами, которые разучились улыбаться из-за меня.

Он подцепляет кольцо, торчащее из моего кулака, выуживает ключи и открывает дверь.

Иду вдоль оштукатуренных стен по выровненному полу через проёмы, которые обозначают комнаты, и пытаюсь осознать, что дальнейшая отделка и меблировка, оказывается, ждут меня.

— Большая площадь предварительно названа зимним садом, но в ней легко можно выделить кабинет и, например, небольшой зал с тренажёрами, — поясняет Стас, пока я осматриваюсь.

Перемещаюсь в дальнее помещение с высоким окном в пол, которое служит выходом на террасу с видом на озеро. Однако в данный момент меня сильнее интересует квадратная ниша в стене, словно подготовленная под картину или…

Обвожу её нижний угол пальцем.

— Ты один из покупателей моих фотографий с выставки, верно?

— Обеих, если быть точным. На первую, — его голос ломается, и Стас откашливается, — на табурете, от моего имени заявился приятель, который прислал мне видеокружок с вопросом, не моя ли это супруга. Вторую я уже нашёл сам.

— Насколько я знаю, добавились ещё желающие, — глажу стену и прохожу к окну.

— Вопрос времени и окончания выставки, не более. — Он присоединяется ко мне и распахивает стеклянную створку. — Я их никому не отдам.

— Куда ты определишь ту, что на табурете? — спрашиваю, остро желая спрятать её и больше никому никогда не показывать.

— В потайную раму в домашнем кабинете, где бы я его ни обустроил.

Мы выходим наружу. Синхронно делаем глубокий вдох и выдыхаем с шумной усмешкой. Садимся прямо на настил друг напротив друга, упираясь спинами в несущие столбы.

Я всё ещё обескуражена, немного дезориентирована, хотя больше не злюсь и не психую. Дерево подо мной тёплое. Оно нагрелось на солнце, но делится теплом иного рода. Тем, что взаимно отзывалось во мне всё время с первого раза, когда я приехала сюда, стояла на зачатках фундамента на этом самом возвышении и смотрела на озеро. Я здесь дома.

— С тобой я продолжаю до конца осознавать смысл некоторых фраз. — Пока слежу за какой-то птахой на заборе, Стас неотрывно следит за мной. — «Работать на себя» в полном смысле. По дому заключим отдельный договор, Стас?

— Я не пытаюсь домом получить прощение, — произносит он, не отвечая на мой ироничный посыл. — Карты раскрыты, не чтобы тебя впечатлить или немного обелить меня и выставить в чуть более выгодном свете. Не за этим. Однажды я не успел отсюда уехать и наблюдал за тобой из окна. В этом месте ты оживаешь. Снова светишься. Стоишь на земле, но становишься невесомой. — Стас подаётся вперёд и упирается локтями в согнутые колени. — Ты спрашивала, продолжил бы я тебе изменять, если бы ты меня на застукала. Нет, потому что тогда я реально думал, что и не начинаю. Теперь же, когда все шоры спали, могу сказать, что вряд ли довёл бы даже тот раз до конца, потому что всё было не так. Сплошная карикатура. — Кажется, ему невмоготу сидеть, но он не встаёт и опять отклоняется на столб. — Сначала я считал, что быстро всё исправлю. Главное, не отходить от тебя ни на шаг, чтобы ты не отдалилась. Потом мне было жутко страшно, потому что мы разрушались дальше, а, находясь вблизи, я делал тебе лишь больнее. Держался в стороне и с ума сходил, ежесекундно пялясь в телефон, который показывал мне, где ты. Я старательно гнал от себя мысли о том, что ты просто забыла про геолокацию или что тебе наплевать, остался ли у меня к ней доступ. Понимал, что заслуживаю худшего, но упорно цеплялся за лучшее. Смотрел и верил, что ты помнишь об этой опции, но не отключаешь, чтобы сохранить незримую связь между нами. — Он несколько раз сглатывает, и я тоже чувствую, как пересыхает в горле. — Затем я решил, что самый значимый поступок с моей стороны — отпустить тебя. Не мешать тебе оправиться и, возможно, встретить того, кто будет лучше меня и никогда тебя не предаст. — Стас резко замолкает, ведёт шеей, как будто ему трудно дышать, а я готова отдать руку на отсечение, что мы оба вспоминаем, как дышали друг другом в коридоре, когда я съезжала в отель. — А потом был тот ливень. Он ничего не смыл, зато многое очистил. Я не тебе не мешал, я себя наказывал через тебя. А ты себя уничтожала, как ты сама сказала, чтобы сравняться со мной. Только не ты должна была ухудшаться. Это я должен вырасти. Я тот, кто тебя не предаст. Тот, кто предал, тоже. Но именно я больше никогда тебя не предам.

Исповедь Стаса обрывается. Он не ждёт отпущения грехов, да и не мне их отпускать. Я в своих-то не меньше него заплутала. И простить не могу. Ни себе, ни ему.

— Никогда меня не прощай.

Вздрагиваю от слов Стаса, которые вторят тому, о чём я только что подумала.

Вцепляюсь в край толстовки, опасаясь моргнуть.

Я же точно ничего не ляпнула вслух…

— Алла, слышишь меня? — Он осторожно придвигается ко мне и повторяет с расстановкой: — Никогда меня не прощай.

Стас так близко, что я вижу все неровности его кожи, оттенки кровоподтёка на скуле, синеватый ободок вокруг серо-голубой радужки и свежий крошечный порез на подбородке после поспешного бритья.

Мне всегда нравилось, когда Стас гладко выбрит.

Всматриваюсь в него. И ещё один важный нюанс встаёт на своё место.

— Не прощу, — обещаю, подавляя почти непреодолимое желание погладить Стаса по щеке. — Но не потому, что я такая злопамятная или мстительная. Я не прощу твою ошибку тебе, как не прощу свою — себе, потому что прощение не только про отпустить и двигаться дальше. Оно получается своего рода оправдывающим допущением, что человек по свойственной ему слабости может совершить абсолютно любую ошибку. Однако в наших случаях, включи каждый из нас разум на минуту дольше, этих ошибок можно избежать. Без частицы «бы». Можно. А значит, если я прощу себя за это, то потеряю остатки самоуважения. Если мы простим их друг другу, то лишимся обоюдного уважения, которое ещё сохранилось между нами. Не хочу его обесценивать. — Передёргиваю плечами и обнимаю себя за локти. — Прощение в качестве компромисса с собственной совестью не нужно ни мне, ни тебе.

По глазам Стаса читаю, что он понимает всё, что я наговорила. Я долго не могла разобраться, что меня беспокоило в связи с прощением, которое мне не давалось и не даётся, и сейчас испытываю колоссальное облегчение.

— Мы сохранили не только уважение, Алла, — дополняет Стас.

— Не только. Что немудрено при нашей куче обязательств, — подтверждаю и пытаюсь уйти в сторону от чувств.

— Ответственные ребята.

В словах мужа мне слышится похвала пополам со странной циничной издёвкой, и я отворачиваюсь к озеру. Стас же смотрит на меня в упор, как будто ждёт какого-то сигнала.

— Если хочешь ещё что-то спросить или предложить, просто скажи. — Встречаю его упрямый взгляд.

— Я хочу жениться повторно.

Меня, кажется, разбивает внешний паралич. Зато я отчётливо чувствую, как шевелится пуля, застрявшая в сердце с весны.

Пока в памяти всплывает выставленное мною же условие для развода, Стас добавляет:

— Давай разведёмся.

В груди ноет. Между рёбрами кровоточит нестерпимый жар. Голова наливается тяжестью, в глазах темнеет, руки и ноги немеют. Если в прошлый раз меня не разбил инсульт, то сейчас, похоже, грозит обширный инфаркт.

— Хорошо, — произносит чей-то мёртвый голос с помощью моего языка.

По команде мозга, который отчаянно пытается восстановить контроль над телом, я встаю и вслепую иду вниз по склону. Стас сразу нагоняет меня и перекрывает проход.

— Я хочу жениться повторно.

— Я поняла с первого раза, — отвечаю чисто механически, уставившись в никуда.

— Алла, пов-тор-но. — Он не задевает меня, но беспрепятственно обволакивает теплом и запахом. — Развестись с тобой, чтобы снова жениться на тебе, если ты согласишься. Потому что любимых, которые любят, не отпускают. Попробуем не склеивать прошлое, а беречь сохранённое и создавать что-то новое с чистого листа.

— Стас, с какого чистого листа? — Выдыхаю, фокусирую взгляд и задираю голову. Организм включается сразу настолько мощно, что меня потряхивает. — Неужели, помимо психолога, ты посетил ещё и те экспресс-тренинги, где увещевают поговорить друг с другом, записать на бумажку обиды и претензии, сжечь, вместе развеять пепел по ветру, взяться за руки и мгновенно очистившимися и просветлёнными шагнуть в новую жизнь? — Мне хочется стукнуть его в грудь со всей силы, но я лишь до боли в пальцах сжимаю кулаки. — Так между нами не просто обиды. Между нами крайне неразумные поступки, о последствиях которых никто не думал в моменте и которые мы расхлёбываем непросветлённо, но хоть как-то немерзко, что ли. И, вероятно, будем расхлёбывать ещё очень долго. Или память нам сотрёшь?

— Алла, я не призываю забывать и делать вид, что ничего не было, — горячо возражает он. — Одно дело помнить, другое — постоянно напоминать. Можно не зацикливаться на этом каждую грёбаную минуту и не колупать там безостановочно заострёнными зубочистками. Чтобы не барахтаться на месте и не упускать настоящее, из которого и строится будущее.

— А если я вдруг почувствую вкус пресловутой свободы, о которой, похоже, непременно должна мечтать каждая замужняя женщина, и не захочу больше быть окольцованной? Или встречу того, кто будет лучше тебя, как ты сам пророчил? Что тогда, Стас?

Линия его челюсти каменеет, хотя голос звучит спокойно:

— Я тебя отпущу.

— Пф, ты сам себе не веришь, Белов, — опровергаю утверждение Стаса, а у самой тоненько звенит в груди.

— Ты сказала, что не разлюбила меня. Если разлюбишь, я тебя отпущу. Я хочу, чтобы ты была счастливой. — Его щека подмигивает мне ямочкой. — А пока постараюсь завоевать тебя заново.

— За разведёнкой, наверное, проще ухаживать. — Задумчиво поджимаю губы, чем дезориентирую Стаса. — Жена — более сложный уровень, требующий изобретательности и незаурядной смекалки. — Игнорирую хитрые искры, появившиеся в его взгляде. — Я не хочу никаких игр. Можно фальшиво освежить потрёпанную бумажку свидетельства о браке, но она не станет для нас чистым листом, потому что мы будем теми же.

— Нет, — с категоричной уверенностью обрубает Стас.

В его глазах полыхает пламя, которое, казалось, потухло под грузом чувства вины и безысходности. Но оно живо и высекает такие же живые всполохи во мне. Стас наклоняется, и я вижу отражение этого огня в собственных глазах, отчего его загораются ещё ярче.

— Мы оба в чём-то изменились, Ал, но в то же время остались собой, сбросив шелуху, с которой пора распрощаться, но помнить о ней, чтобы не захламлять себя в будущем. Мы сейчас с тобой раскурочены до основания, до тех нас, которые настоящие. Давай дадим именно этим нам шанс.

Он протягивает мне руку ладонью вверх и ждёт.

Гляжу на неё, а сама хочу обнять Стаса, как не обнимала очень и очень давно.

Как человека, с которым я целая и та самая настоящая.

Как мужчину, без которого я могу жить, но жить с которым мне нравится больше.

Перевожу взгляд с ладони обратно на лицо Стаса. Смотрю ему в глаза. Он смотрит в ответ, не отступая.

— Похоже, я не только слабачка, но и самоубийца, которая так и не вытравила в себе твою женщину.

— Только сильный человек способен признаться в слабости. А ты сверхсильная, Ал. Уже одним тем, что спасаешь и не мараешь меня как отца перед детьми. Твоё великодушие значит гораздо больше прощения.

Стеклянный звон в груди посылают стенки песочных часов. Они застряли между рёбрами, придавленные переливчатой конусной кучкой мельчайших крупиц, и дребезжат, пытаясь перевернуться.

— «Настоящая любовь — не нужда, а выбор. Тебе нужна твоя жена или ты выбрал её?» — цитирую фрагмент из фильма, который мы неоднократно обсуждали со Стасом.

— «А вместе никак?» — безошибочно подхватывает он.

— «Нет, по-настоящему важно второе. В конце концов, так, выбор важнее нужды»[8].

Я не кончилась тогда в кабинете Стаса, потому что моя душа выбрала его раз и навсегда и, как бы не было больно, знала, что она остаётся связанной с его душой. Они держались друг за друга, не уступая шесть с половиной тысяч дней счастья одному несчастливому дню. И выстояли вопреки нам самим, пока мы собственными руками усердно всё портили.

Подаюсь вперёд и обнимаю Стаса за шею. Тесно-тесно прижимаюсь грудью к груди и щекой к щеке.

Он на секунду задерживает дыхание и на долгом выдохе крепко обнимает меня под лопатками и за талию.

Часы переворачиваются и исчезают, чутко оставляя лишь шорох возобновившего движения песка.

В самой основе мы всегда будем теми, кого выбрали восемнадцать лет назад.

Теми, кого выбираем вместе сейчас.