Эпилог

Забираю чуть правее, отслеживая подсказку от Стаса. Методичный сигнал его поворотника на мгновение сменяется вспышкой аварийки, и мы враз двигаемся. Он, медленнее, чем нужно, выезжает на трассу по большему радиусу, пропуская меня вперёд. Наверняка показывает жест благодарности уступившему дорогу водителю. Ныряю в освободившийся зазор, встраиваюсь на полосу и, посылая воздушный поцелуй, тоже мигаю аварийкой.

Тимка, изучающий какую-то схему на планшете, бормочет: «Фокусники», — хотя сам не отрывает взгляда от экрана. Но теперь ему никого не провести. Он столько всего подмечает, даже когда кажется погружённым в решение мудрёных логических задачек. Особенность, которую мы каждый день вспоминаем и совершенствуем с его отцом, хотя сами же всегда прививали мальчишкам быть внимательнее.

Дети многому учат взрослых. Наши нас точно. Думаю, в этом и есть высший промысел, зачем человеку даётся ребёнок. Только мы примитивно называем его конфликтом поколений, хотя, по сути, он нацелен на помощь сбалансировать изменчивые реалии, течение времени, привычное и новое.

Уверена, что Тёма, который возвышается на переднем сиденье рядом со Стасом, тоже не преминул прокомментировать наш манёвр. Ещё и дал «пять».

Улыбаюсь и притормаживаю. Машинопоток уплотняется. Однако заторы на дорогах больше меня не раздражают. Из Аллы-успей-всё я постепенно превращаюсь в Аллу-успевай-важное. Пробки не крадут время. Они его дарят среди безумной гонки и суеты современного мира. Сначала принудительно заставляют тебя замедлиться. Терпеливо пережидают барабанную дробь пальцев по рулю, греют костром из сжигаемых нервных клеток и расширяют словарный запас не повторяющимися проклятиями. А потом уже ты сам ждёшь те самые полчаса, когда можно спокойно послушать интересный подкаст, увидеть первые почки на деревьях, осознать, что закончилась зима, и просто понаблюдать за сидящим рядом сыном, который так похоже на тебя увлечённо морщит нос над проектом, совсем несхожим со сферой твоих интересов.

Читаю «Весна» на тонком пыльном слое наверху приборной панели, который с недавних пор мы со Стасом оставляем специально над бардачком, и перевожу взгляд в зеркало заднего вида.

При всей моей маниакальной потребности протирать пыль, эту часть я не трогаю, вернее не трогаю часто. После новогодних праздничных выходных, когда я несколько дней никуда не выезжала, в машине меня ждал вопрос, написанный пальцем у самого стекла: «Пыль?!» Я вытащила салфетку, дёрнулась всё стереть, но остановилась и очертила прямоугольник с посланием. Залезла в автомобиль мужа и оставила ему ответ на том же месте: «Чернила».

Глупая мелочь или ещё один крохотный шажок навстречу друг другу? Наверное, и то, и другое, но я знаю одно: именно из мелочей состоит большое. Из капель — море, из кирпичей — дом, из четырёх рук — поддержка, с которой, как бы ни старались, не справятся две.

В городе машем друг другу и разъезжаемся в разные стороны. Стас отвезёт Артёма на тренировку перед областными соревнованиями, а я высажу Тимошу у школы и отправлюсь к Соне, которая внезапно пригласила меня выпить кофе с утра пораньше. Моя совушка, которая давно не встаёт даже по будильнику раньше девяти часов, а значит, происходит нечто из ряда вон, и я лишь надеюсь, что в положительном ключе.

Паркую машину за целый квартал до кафе, так как навигатор рисует объезд, поскольку проулок, где Соня назначила встречу, с односторонним движением, и проще дойти пешком, чем кружить по загруженным улицам, чтобы к нему проехать.

Выхожу и под порывом ветра накидываю капюшон. Сегодня первое марта. Зима может огрызаться сколько угодно, но весна наступила как на календаре, так и судя по вышине неба, чистому жёлтому солнцу, сбросившему белёсую вуаль, да и воздух ощущается по-другому. Он пахнет рассветом и обещанием, которое обязательно сбудется.

Соню я вижу сразу, едва оказываюсь внутри. Перед ней уже стоит полный чайник, через прозрачные стенки которого угадываются листья мяты и цитрусовые дольки, и почти пустая чашка кофе, хотя я пришла немного заранее.

— Я сотворила такую дичь, что переплюнула саму себя. — Она роняет лицо в ладони, как только я взволнованно плюхаюсь на стул рядом с ней, и глухо стонет: — Не спрашивай — не расскажу.

Соня прекрасно знает, что я не стану настаивать. Пока она собирается с духом, я разливаю чай по тут же принесённым кружкам и глажу её по распущенным волосам.

— Значит, просто помолчим. Когда нам это мешало? Но чай остывает, а ты терпеть не можешь его не то, что холодным, а даже потерявшим всего пару градусов. Так что…

Соня поднимает голову, закатывает ненакрашенные и подозрительно поблёскивающие глаза, допивает остатки кофе и упорно прячет взгляд.

— Сонь, если будем реветь, то давай закажем вина, а лучше — сет шотов.

Соня издаёт низкий смешок и зло трёт лицо.

— Ал, как ты умудряешься ни о чём не жалеть?

Она впивается в меня взглядом в упор.

— Ты смотришь с такой надеждой, что мне хочется соврать.

— Ал?

— Никак.

Надежда на Сонькином лице, сменившаяся на вопрос и мимолётный укор, перетекает в растерянность.

— Но… Ты же… Ты ни разу… А как ты тогда? — Недоумение сносит растерянность и взрывается возмущением: — Кстати, почему я до сих пор не в курсе?!

— Наша психолог заработает удар, если узнает об этом. — Пожимаю плечами и пробую чай. — Сколько же ещё категоричных, уходящих корнями в юношеский максимализм заявлений мне предстоит переосмыслить? — Прошу подоспевшего официанта принести нам обеим омлет с сыром и зеленью. — Не спорю, я всегда яростно утверждала, что ни о чём не жалею. Мол, верни меня назад в прошлое, я бы поступила так же в тот момент без багажа знаний, приобретённых в настоящем. Теперь же я сожалею о том, что пошла против себя самой. И о том, к чему тот шаг привёл, искренне сожалею. Элина талдычит, хотя раньше я думала так же и пытаюсь хотя бы наполовину думать сейчас, что во всём нужно искать положительную сторону. — Делаю слишком большой глоток и обжигаюсь. — Фу-ух! Нет там ничего положительного. Единственное, что можно считать, скажем, помощью… Она же со знаком «плюс», да? Я верю и глубже понимаю, насколько сильно сожалеет Стас.

— И как вы справляетесь? — Соня отвлекается от личных проблем и погружается в мои.

— Выбираем жить дальше. Решили нажать на «стоп» и прекратить прокручивать на повторе то, что постоянно отбрасывает назад. Всё уже сделано. Отменить или переделать не в нашей власти. Но можно принять факт свершившегося и жить дальше, сожалея, но двигаясь вперёд, а не бороться и не питать энергией болото, ведь чем сильнее в нём барахтаться, тем лишь крепче вязнуть. — Накрываю ладонь Сони своей. — Так что, если ты чересчур накосячила и пока не вывозишь, давай я прощу тебя за тебя. Дружба гораздо великодушнее любви. И, тем более, человека.

Соня отодвигается, противно скрежещет ножками стула по полу и душит меня в объятиях.

— Спасибо, Лусь. А ещё говорят, что браки заключаются на небесах. Не супруги, а настоящие друзья посылаются оттуда как дар.

Распрощавшись с Соней, перебегаю дорогу и наискосок срезаю путь до машины. Задерживаюсь на солнечном пятачке под молодым деревцем. Тоненькие веточки топорщатся вверх, но они не похожи на иголки нелепого дикобраза. Скорее, напоминают цветоносные стрелки, на которых распустятся чудесные бутоны.

Расправляю два перепутавшихся побега и прячу руки в карманы.

— Весна, — произношу вслух, словно приветствие.

Прошло пять месяцев с момента нашего воссоединения со Стасом.

Ровно столько же, сколько длилось наше разъединение.

Мы не клялись, что у нас всё получится, когда дали себе шанс на второе дыхание. Чтобы перекрыть его, много мастерства не надо. А вот чтобы позволить ему открыться, нужно очень постараться. Даже в сказках «жили они долго и счастливо» не умаляет уже пройденные испытания и не исключает грядущие. Мы же живём в реальной жизни и сказку в неё привносим либо безвозвратно изгоняем сами.

Впрочем, мы не строим далеко идущие планы. Возможно, Стас строит, но пока не решается их озвучить. Я же точно не пытаюсь заглядывать даже в завтра. До сих пор. Зато каждый день однозначно ощущается полнее.

Слева раздаётся протяжный гудок. Прямо на проезжей части останавливается свадебный кортеж. Шумная компания молодёжи высыпает на тротуар.

— Что ты опять придумала? — Жених сжимает руку сияющей невесты, следуя за ней.

— Только посмотри, как здесь лучи поливают! — Она широко жестикулирует свободной рукой и машет фотографу: — Снимите нас в солнце!

Молодой человек подхватывает девушку на руки. Она обнимает его за шею и заливисто хохочет. Они кружатся под щёлканье затвора камеры, улюлюканье гостей и аплодисменты прохожих.

Я тоже хлопаю и широко улыбаюсь. Чистое, ничем не замутнённое счастье всегда заразительно.

Моё кольцо сверкает. Глажу царапину на нём, пока в кадр к молодожёнам присоединяются их друзья, и думаю о нас со Стасом.

В октябре мы отметили совершеннолетний рубеж, который я агрессивно отрицала целый месяц. Это выглядело абсолютно нелогичным, учитывая, что я добровольно согласилась попробовать сохранить семью, но упорно отказывалась от свадебных годовщин. Я не шла на контакт с Элиной, а разговоры с мужем заканчивались одинаково.

— Семнадцать лет, Стас, у нас есть семнадцать лет! Сколько их ещё будет, покажет время. Я… не хочу включать… те месяцы в общий стаж.

— Алла, мы же решили не застревать там.

— Мы украли те месяцы у себя и друг друга! — нападала я, защищая то, что сама тогда не могла объяснить. — Они не совместные! Не знаю, кто наверху постановил, что только таким образом мы воистину оценим, что имели. Надеюсь, он хотя бы повеселился и доволен, что мы вроде как выстояли. Ничего, что теперь дышим через раз, а ты ухаживаешь за мной так, что гиперчувствительность и экстрасенсорика нервно курят в сторонке. Наверное, красиво говорить, что мы справились, наши чувства стали крепче, а связь — глубже… Хреновое утешение о потерянном времени — вот что это такое! Мы допустили недопустимое. Я не хочу тянуть его за собой туда, где мы хотим никогда больше этого не допускать.

Потом я начинала сухо всхлипывать. Стас молча обнимал меня, несмотря на сопротивление, ловил и целовал руки, которые его, наконец-то, били.

Он вообще постоянно меня обнимал. И я его. Так много мы не обнимались даже в юности. Без намёков, заигрываний и более тесного продолжения. Никаких щипков, шлепков и якобы случайных интимных поглаживаний, никаких поцелуев, никакого секса. Первые новые полтора месяца мы просто обнимались.

Садились, соприкасаясь бёдрами. Ходили за руку. Переплетали пальцы, если ехали в одной машине. Спали, перепутавшись всеми конечностями. Встречали закаты, стоя на веранде, я — прислонившись спиной к его груди, а он — скрестив руки у меня под грудью и прижимаясь щекой к моему виску.

Чаще всего я оказывалась у Стаса на коленях, каждый раз не успевая определить, то ли сама забиралась, то ли он меня притягивал. Стас обнимал меня, заключая в кольцо рук вокруг спины и согнутых ног. Я утыкалась носом ему в шею. Мы оба затихали. Иногда кольцо уплотнялось. Тогда я понимала, что плачу.

Сейчас я знаю, что именно через такие объятия без подтекста возвращается близость. Аккуратно, неспешно, лёгкой поступью она приглашает на более глубокий уровень.

Утром в день свадьбы я проснулась в оранжерее. Белые тюльпаны украшали всю квартиру. Высокие и нежные они стояли в прозрачных плёночных мешочках с водой, перевязанных бирюзовыми лентами.

— Никаких поздравлений, — заявила я Стасу.

— И мысли не было, как и о подарке.

— А вот о подарке мысль имеется у меня, — удивила я нас обоих и сыновей, приготовивших праздничный завтрак. — Сегодня раньше срока доставят диван в гостиную в доме. Давайте устроим новоселье. Внутренняя отделка завершена. Тепло и свет есть. Надувной матрас там давно живёт. Возьмём подушки с постельным и ноутбук. Пожарим шашлыки, посмотрим кино.

— Поиграем в карты на дурацкие желания, — потёр руки Тёма.

Назапускавшись эха по пустым комнатам, наевшись мяса и сломав голову над изобретением наиглупейших заданий проигравшему в карты, мы разложили диван и завалились смотреть фильм.

Я очнулась от мерного покачивания. Мальчишки уснули на диване, а меня Стас нёс в спальню.

Матрас оказался застелен простынёй и большим одеялом. Через краткий шорох закрывшейся двери их прохлада смешалась с теплом наших тел. Темнота перекроила маршруты, и мои губы нечаянно попали в нежный плен невесомых поцелуев, ни сбегать, ни спасать из которого никто не стал.

Рядом раздаётся громкий хлопок. Я вздрагиваю, с запозданием понимая, что кто-то выстрелил пробкой шампанского и поднимает тост за удачную спонтанную фотосессию, которую устроила неугомонная невеста.

Мама всегда называла меня неугомонной девчонкой с бесперебойным моторчиком.

Перед Новым Годом мы действительно переехали в дом, а на сам праздник приехали мои родители.

— Доча, вот и у тебя к сорока годам проснулась любовь к земле, — сказала мама, когда мы обходили участок вдвоём. — Столько места! Уж не засаживай всё бессмысленным газоном.

— Вон там будут грядки с клубникой и ярусная клумба с зеленью. — Показала я выделенную вместе с Алиёй зону. — Плодовые кусты и деревья уже намечены.

Мама странно выдохнула и призналась, что распереживалась, вдруг мы со Стасом с ума сошли и третьего ребёночка сварганили, а ведь немолодые уже.

— А ты просто угомонилась, налеталась в городской суете, вот на природу и потянуло.

Она успокоилась, а я не стала её разубеждать, разве что подтвердила, что не беременна, оставив при себе то, что ребёнка мы не станем рожать не потому, что сошли с ума, а потому, что стараемся дальше жить как раз по уму.

В кармане вибрирует телефон. Достаю его и принимаю видеозвонок от Стаса.

— Не отвлекаю? — спрашивает он, но тут же всматривается в моё лицо. — Такая румяная. Замёрзла?

— Нет и нет. — Мотаю головой, шурша капюшоном. — Соня уже умчалась по делам, а я немного загулялась. Смотри. — Разворачиваюсь с телефоном и ловлю в кадр жениха с невестой.

Мой манёвр замечает девушка с высокой причёской и требует пожеланий для новобрачных.

— Берегите друг друга, — произносим одновременно со Стасом и глядим глаза в глаза через экран, забывая о посторонних.

— У нас есть восемнадцать лет, — шепчу, но Стас меня слышит.

Мы вообще всё лучше и лучше слышим друг друга, даже не говоря ни слова.

— Я боялась…

— Испачкать те семнадцать, которые у нас были до?

Киваю.

— И те, которые могут быть.

— Будут. — Он тоже резко переходит на шёпот. — Будут, Алла.

— Будут, — вторю Стасу. — Принимаем все в общую копилку и добавляем на семейный счёт.

Он вдавливает подушечки пальцев в экран телефона. Я прикладываю к ним свои и бегло улыбаюсь.

— Ты что-то хотел?

— Увидеть тебя.

— Переговоры отменили?

— Немного сдвинули из-за задержки рейса ночью. Пообедаешь со мной?

— Найдёшь меня в два часа по геолокации.

Стас хитро улыбается:

— Найду.

Тороплюсь в машину. Я всё-таки немного продрогла.

Мне нравится наша новая привычка созваниваться по видеосвязи. Пусть кто-то назовёт её ребячеством или чем угодно. Я не хочу сравнений с кем-то. Хочу, чтобы мы равнялись на себя. Потому что мы это мы. У нас так, как у нас, и не важно, подходит это кому-то или нет.

Бесспорно, многое теперь иначе. В какой-то степени мы живём дальше как после аварии, в которой потеряли по руке. Жизнеспособно, не смертельно, но по-другому. Мы становимся слаженнее. Ловим друг друга на полуслове, крохотных жестах и движениях. Я беру правой рукой, Стас сразу подхватывает левой.

Внимательно. Связанно. Бережно.

Сначала он поступил небрежно по отношению к нам. Затем мы оба небережно подливали масла в огонь, причиняя боль друг другу. Сейчас мы компенсируем содеянное сверхбережностью, желая набыться рядом.

Вместе. В этой жизни. Сколько бы нам ни было отмерено.