Бонус

— Хочу посмотреть твой кабинет в новом офисе «Белстрой». — Ставлю чашки с кофе на стол и поднимаю взгляд на Стаса, который вошёл в кухню, но остановился за спинкой стула и внимательно изучает моё лицо. — Ты знаешь, что с моей стороны это не манипуляция и не желание ткнуть тебя носом в картинку, которую мне, честно, до сих пор хочется стереть из памяти.

— Знаю, Алла, — подтверждает Стас, в чьих глазах сохраняется напряжение, появляющееся там каждый раз, когда мы касаемся его непростительной ошибки, которая ровно год назад едва не стоила нам семьи. — Хотя ты имеешь полное право и на манипуляции, и на тыканье меня носом без срока давности. Только ты это ты. Непредсказуемая. Всегда поступаешь по-своему.

— Ты вообще спал сегодня? — спрашиваю, хотя ответ мне известен, потому что всю ночь я сама дрейфовала на грани сна и слушала слишком бодрое биение сердца мужа.

— Немного.

Точнее, совсем чуть-чуть, когда задремал под утро и расслабил объятия, вздрогнул и так сильно сжал меня, что я поперхнулась дыханием. Думаю про себя, не озвучивая вслух, потому что мы оба понимаем, как провели эту ночь.

— Держал меня.

— Держался.

— И я держалась за тебя. — Подаю чашку Стасу.

— Держала меня.

Он обнимает мои пальцы, наклоняется и отпивает кофе из чашки, которая словно утонула в нашей общей горсти.

Мы едем на машине Стаса. Наверное, может показаться абсолютным абсурдом, что я еду с мужем в его новый кабинет, заранее прямо обозначив свои намерения. Мало того, что не на само место преступления в прежнем офисе, которое, насколько мне известно, переделано под презентационный зал с большим экраном и стеклянной стойкой под наглядные макеты в миниатюре, так ещё и не случайным посетителем с проверкой Стаса на чистоплотность.

Только за прошедший год я освоила одну вещь, которая не давалась мне очень долго до прошлого апреля, вызывая беспокойство, испанский стыд — чаще за саму себя, провоцируя переживания и воруя моё время и нервы: меня по-настоящему больше не волнует, что подумают или скажут другие люди обо мне и моих или наших общих со Стасом ошибках, победах и решениях.

Я их не заявляю и никому не навязываю, но поступать и дальше планирую в согласии с собой. По иронии судьбы, я прекратила оглядываться на других, их осуждение или одобрение, лишь оказавшись на грани моральной гибели, преодолеть которую можно только опираясь на себя. Иначе, разброд и шатание будут продолжаться в цепкой зависимости от одного совета до второго мнения. Я не обесцениваю их применительно к людям, которые их дают. Дело в том — и это, правда, так просто — что одно и то же не подходит стопроцентно даже двум разным людям, потому что непременно всплывут нюансы, которыми отличаются либо они, либо их ситуации.

Я сама решила жить дальше с мужем. Мой выбор. Моя ответственность.

Я не собираюсь следить за Стасом, устраивать ему унижающие нас обоих проверки или постоянно колоть его упрёками и напоминаниями о том, что произошло прошлой весной. Он тоже сделал выбор и несёт ответственность за него.

Каждый из нас сделал свой личный и мы вместе — единый выбор.

Те, кто проходил через измену, развод и знает о них не понаслышке, а по собственному опыту, также знают, что общие советы плохо работают в частных случаях, а потому не лезут с ними. Тем же, кто в теории по жизни всегда всё знает лучше всех, но кого обошли боль и испытания на практике, спасибо и в добрый путь мимо белым шумом со всеми экспертными умозаключениями, бескомпромиссными выводами и панацейными рецептами.

Я научилась не просто слышать себя, но и верить тому, что слышу внутри. И мне этого достаточно, чтобы поступать по-своему.

Так что да, Стас везёт нас с ним в офис «Белстрой» сразу после домашнего завтрака.

Обе его руки на руле, что красноречивее любых слов сигналит о том, как сильно он нервничает. Внимательно следит за дорогой, но иногда наши взгляды пересекаются. Стас выдерживает мой, хотя до сих пор не представляю, скольких усилий ему это стоит. Каждый раз.

Он держит удар, считая его заслуженным и не прячась за виноватым опусканием глаз и поникшей головой. В самом начале, голова опускалась под грузом вины. Только со временем у человека либо хватает совести принять наказание и страх лицом к лицу, либо всю жизнь от них прятаться, занавешиваясь чувством вины, которое постепенно становится удобным.

Для меня такое поведение получается похожим на синдром жертвы, когда поначалу пытаются бороться, а потом находят, что оставаться жертвой предпочтительнее, и уже пользуются ситуацией. Так и с чувством вины: либо раскаиваешься и смотришь в глаза той боли, которую причинил, либо приспосабливаешься быть вечно виноватым и ловишь выгоду от подобной позиции, не пытаясь её переломить или исправить.

Стас смотрел мне в глаза, и я знала, что он не избегает ответственности за то, что сделал. Он жаждал расплаты за содеянное, но этим прямым взглядом сам максимально наказывал себя без моей помощи, в которой я ему отказывала и продолжаю отказывать.

Вернулось ли доверие, которое существовало между нами? Безусловное, конечно, нет, ведь мы сошлись заново на новых условиях, главные из которых состоят в том, что пока, не загадывая далеко вперёд, мы не говорим сыновьям об истинной причине нашего разъезда и больше не допускаем недопустимого. Есть и более мелкие, но не менее важные условия: не форсировать, работать с психологом, не додумывать за другого.

Стас прекратил командировки. Совсем. На все мероприятия мы ходим вместе. Если же кто-то из нас болеет или плохо себя чувствует, то второй тоже остаётся дома. Можно подумать, что таким образом мы всего лишь следим друг за другом. Только для нас самих это новый уровень заботы о комфорте и эмоциональном здоровье, от которого, как мы уже убедились на горьком опыте, зависит и физическое.

Я не могу сказать, что после воссоединения у нас случился второй медовый месяц. Мы просто стали подмечать и ценить маленькие детали, которые со временем обычно воспринимаются как данность, затираются, доводятся до автоматизма или считаются вроде бы несущественными. На самом деле они значат очень много и их ни в коем случае нельзя недооценивать. Этих крошек непременно нужно хранить и беречь сообща. Держаться за них вместе в четыре руки.

На них строится понимание и ощущение друг друга на тех самых кончиках пальцев.

Из них состоит любовь. Тихая и глубокая.

Эти мелочи возвращаются в нашу жизнь со Стасом, только теперь мы с ним смакуем каждую из них. Они становятся бесконечной вкусной прелюдией, подогревать которую абсолютно в нашей власти.

Дома я усаживаюсь в кресло в гостиной, Стас устраивается у моих ног. Он массирует мои ступни, а я перебираю его волосы. Если же кресло первым занимает он, то я оказываюсь у него на коленях. Щекочу носом его шею, пока он поглаживает мою поясницу, часто сползая тёплой ладонью ниже. Тимка воспринимает наши нежности как само собой разумеющееся. Зато Тёма с каждым разом оттаивает по чуть-чуть, хотя продолжает оставаться настороже.

Мы вновь приглашаем друг друга на свидания. Проводим много времени вдвоём в доме на озере, до которого доросли. Мальчишки тоже любят там бывать, но больше всё-таки предпочитают город.

Мы со Стасом не клянёмся в вечной любви. Не разбрасываемся словами, хотя говорим очень много. Как и молчим. Мы переписываем под себя известное стихотворение, стирая в нём антонимическим ластиком все отрицательные частицы и, напротив, добавляя их к желанному неравнодушию. Нам нравится, что мы больны друг другом, и благодарны, что у нас снова есть прогулки под луной, а днём над нашими головами светит общее солнце.

После расставания мы стали ближе. Иначе. По-новому.

Грустно осознавать, но не случись пережитой боли, мы бы не вышли на такой глубинный уровень, где интонации говорят больше слов, прикосновения через кожу трогают душу, воздух меняет состав, как только мы оказываемся рядом или даже просто на одной территории. Известную цитату о том, что нас не убивает, делает сильнее, мы можем перефразировать в то, что второй шанс после расставания может очень сильно сблизить.

Нас со Стасом точно.

Хотя быть признательной за такое сближение никак не получается. Уж слишком дорого стоил способ его достичь.

Что ещё?

Я чувствую себя сексуальнее. Ощущаю, что постоянно нахожусь под прицелом глаз мужа, которые всецело прикованы ко мне. Раньше хватало одного взгляда или шумного вдоха — и чеку срывало у обоих. Теперь мы не спешим, в прямом смысле не просто растягивая удовольствие, а проживая его посекундно.

Стас может неожиданно поймать меня со спины. И словно переключается тумблер. Муж заключает меня в объятия и невесомо щекочет, гуляя руками от талии по животу к бёдрам. Я перехватываю его руки, которые переплетаются с моими. Не сговариваясь, его левая рука скользит по моей тоже левой от ногтей вверх через локтевую ямку, где в углублении чертит спираль подушечкой указательного пальца, сбивая моё дыхание в прерывистый ритм, и медленно поднимается вверх по плечу, осыпая мою кожу мириадами преданных мурашек. Параллельно я отзеркаливаю движения Стаса правой рукой по его правой руке, пальцы которой многообещающе замирают на границе моей паховой складки. Лёгким щелчком Стас отправляет тонкую бретельку сорочки скатиться вниз. Она повисает беззащитной петелькой, уголок прохладного шёлка цепляется за набухший сосок. Наши взгляды встречаются, и обоих простреливает преддверие одновременного оргазма, но путь к желанному финишу хочется продлить, а не ускорить.

Мы стали свободнее.

Печально, но факт: нам понадобилось практически разойтись, чтобы понять, что вместе лучше. И плевать, что про нас могут подумать. Плевать, что нам якобы не по возрасту держаться за руки и хихикать на эскалаторе, как подросткам, сравниваясь в росте за счёт ступеней. Плевать, что в солидном ресторане, который мы можем себе позволить, мы кормим друг друга, пробуя и комментируя новые блюда в противовес ограниченной чопорной тишине, которую здесь как раз и едят ложками.

Раньше мы экспериментировали в сексе, не избегая того, что было интересно попробовать, и обговаривая табу, что заводило само по себе. Однако сейчас между нами появилась другая свобода, более спонтанная, безбарьерная, которая подчёркивает то, что мы не озвучиваем, потому что понятно без слов, что она возможна только друг с другом. И не только в постели.

— Будем пить ночью глинтвейн?

— Рискнём отправиться в отпуск вслепую?

— Тёма говорит, что нам будет скучно на квартирнике. Зажжём?

По сути все они означают одно: вместе с тобой.

Посидеть в темноте у озера с горячими кружками.

Доверить Соне организовать нам недельную вылазку и узнавать маршрут по мере распечатывания подготовленных ею конвертов. Пойти на камерный концерт неизвестной современной группы и удивить детей, превратившись из родителей в кайфующих зрителей.

Вдвоём.

Вместе.

Время перед сном я ценю особенно. Весь мир затихает. Мы не засыпаем сразу. Дышим в унисон, сплетаемся взглядами, устроившись на боку лицом друг к другу, обнимаемся и чувствуем непередаваемо личные мгновения единения, провожая ещё один общий день.

Подъезжаем к знакомому зданию. Я уже несколько раз побывала внутри нового офиса «Белстрой», участвовала в совещаниях и на фуршете в честь открытия парка, которые проводились в конференц-зале.

Стас паркуется, помогает мне выйти из машины и не отпускает мою руку, пока мы едем в лифте, идём по коридору, проходим через приёмную и заходим в его кабинет.

Между нами молчание, которое не тяготит. Просто на некоторые вопросы ответы приходят беззвучно.

Осматриваюсь. Стас меня не торопит. Он стоит за моим плечом, не обгоняя и не подталкивая меня от порога.

Помещение компактное, хотя здесь всё есть и не налеплено в кучу. Пара шкафов с полками за дверцами с матовым стеклом, большой рабочий стол с короткой приставкой для посетителей, кресло, переговорная часть с овальным столом и стульями. Мониторы, подвесной экран для проведения видеоконференций. В небольшой нише, отделённой высоким цветком от общего пространства, находится платяной шкаф и неприметная дверь, явно ведущая в уборную. Нет никакой зоны отдыха с диваном, мягкими креслами и низким столиком. Лаконично и функционально.

Прохожу к окну, которое полностью занимает одну из стен. Парк и второй жилой квартал предстают как на ладони.

— Теперь даже вспомнить трудно, что совсем недавно тут был пустырь, заросший сорняками.

— У нас всё получилось. — Стас встаёт рядом. — Выпьешь что-нибудь?

— Воды.

Стас просит секретаря принести воды без газа и чашку кофе.

Обхожу письменный стол, отмечаю слегка участившийся пульс и сухость в горле. Направляюсь к столу для переговоров, но резко разворачиваюсь, отодвигаю стул у приставки и сажусь спиной к окну — я приехала сюда не ради вида.

Стас игнорирует кресло и занимает стул напротив меня.

Он молчал ночью. Я тоже молчала. Мы вообще ни разу не обсуждали тот день.

— Пора смешать наши… — Не могу подобрать подходящее слово. — То, в чём мы варимся по отдельности ровно год. Даже если смешать не получится, давай попробуем поделиться… этим. Я хочу перешагнуть тот апрельский день и не спотыкаться на нём из года в год. Мы не будем марионетками, которых дёргает за ниточки то, что решено оставить в прошлом. Не хочу там застревать, но пока весь день как капкан, в который я как будто заранее попадаю, а ты и вовсе уже сразу в нём.

Раздаётся краткий стук. Передо мной появляется бутылочка с водой и стакан, перед Стасом — чашка чёрного кофе.

Вслепую благодарю секретаря, потому что периферийное зрение размывается и в фокусе чётко остаётся только муж.

Тихий металлический звук оповещает, что мы снова одни. Однако в этот раз за дверью никто не скрывается, щелчок замка не похож на выстрел, руки Стаса заняты бутылкой и крышкой, которую он отвинчивает двумя пальцами, чтобы налить мне воды.

Не анализирую зачем, но я тщательно фиксирую каждую мелочь вплоть до бликов на поверхности кофе, коротко остриженных ногтей мужа и просвета под его обручальным кольцом.

Поднимаю стакан, Стас — чашку, но оба не доносим их до рта, пересекаясь взглядами. Слов нет. Наверное, уже самим одновременным присутствием в этом месте в этот день мы создаём иной эффект.

— Когда ты появилась в дверях, — всё-таки произносит Стас, — я видел тебя, но не мог поверить, что это ты.

Осторожно ставлю стакан на стол, чтобы не расплескать воду, потому что пальцы дрожат.

— Я почувствовала ровно то же. Видела тебя и никак не могла поверить, что это на самом деле ты.

Стас опускает чашку на блюдце, и она звякает с ещё более неровным перестуком, чем мой стакан.

— Следом почти сразу накрыл невыносимый животный страх, который с беспощадной ясностью показал, что я не просто свернул не туда, а лишился тебя и уничтожил нас. Я не помню, что говорил тебе, как звонил в скорую, объяснялся с врачами. Чётким было одно: быть рядом с тобой, без права голоса и касаний, но рядом, чтобы слышать твоё дыхание. Как убийца, который надеется, что не убил.

Меня ошеломляет признание Стаса, хотя я считывала его страх, но уже гораздо позже в больнице и дома. А ещё я понимаю, что сама кричала тогда не только от боли и ярости.

— Мне тоже было страшно. Очень больно и очень-очень страшно.

Стас привстаёт, но я жестом останавливаю его.

— Я не жалуюсь и не укоряю. Я правда хочу, чтобы мы поделились друг с другом и больше не тащили груз того дня дальше в одиночку, а начали, пусть по чуть-чуть, сбрасывать его в четыре руки.

— Предлагаю не просто сбрасывать. — Он поднимается и подаёт мне руку. Вкладываю в неё свою, прежде чем Стас продолжает: — Можно попробовать параллельно наполнять чем-то новым и приятным. Мы огибаем основной стол. Стас включает компьютер. Меня посещает дежавю, как раньше я занимала место мужа, он склонялся рядом, разворачивал перед нами чертёж или выводил на экран фотопроект и мы погружались в обсуждения, строили планы и заражались взаимным энтузиазмом.

Стас садится в кресло, немедленно притягивает меня к себе на колени, открывает папку на рабочем столе, ничего не комментируя. Чувствую его взгляд, пока пытаюсь разобраться в том, что рассматриваю.

— Земля под таунхаусы? — Перехватываю мышку и щёлкаю по слайдам. — Ты её получил. — Не спрашиваю, констатируя факт.

— Сдача объекта с ремонтом под ключ. — Рука мужа тяжелеет на моём бедре. — И готовыми палисадниками, если ты и твои ребята будут в деле.

— Грандиозные задачи и... новое наполнение. — Откидываюсь на плечо мужа и вместо массивной столешницы представляю лужайки с разными типами клумб.

Посещение кабинета Стаса запускает необратимый процесс того самого смешивания между нами. Если до него мы восстанавливались в большей степени по отдельности, боясь неосторожным словом нарушить хрупкое воссоединение, то теперь, похоже, достаточно окрепли, чтобы выпускать страхи, делиться сомнениями, проговаривать недомолвки и справляться сообща с тем, что до сих пор угнетало поодиночке.

***

В начале мая на участке кипит работа на земле. Пока Алия высаживает клубнику и засеивает грядки будущей зеленью, я завершаю оформление площадки перед домом. Для машин предусмотрен гараж, для гостей полно места за воротами, поэтому внутри у нас газон, дорожки, море тюльпанов, кусты пионов и гортензий, разноуровневые хвойники и жасмин.

После обеда прибывает доставка. Крепкий парень в тёмно-зелёной униформе легко выгружает из автобудки туи, можжевельник и другие растения и переносит в заранее подготовленные и удобренные ямки. Девушка в такой же спецодежде ловко помогает мне присыпать их землёй, поливать и разравнивать поверху снятый газон.

Молодой человек ненавязчиво флиртует с нами по очереди, что меня забавляет, но я не придаю его заигрываниям никакого значения, пока неожиданно не приезжает Стас.

Муж не вмешивается, расположившись на крыльце. Показывает мне большой палец, когда я обвожу рукой уже законченную часть. Однако его взгляд постоянно скользит то по моей щеке, то по спине и ниже, и заставляет молодого садовода полностью переключиться на напарницу.

Алию забирает сын. Следом за ней уезжают зеленщики. Я разминаю плечи, чувствуя приятную усталость. Стас запирает калитку и догоняет меня на дорожке.

— Теперь везде красиво. — Осматриваюсь, улыбаясь конечному результату.

— Да, — соглашается Стас, не отрывая взгляда от меня.

— Ты приревновал или мне показалось? — спрашиваю напрямую и удивлённо таращусь на мужа, который даже моргать прекращает. — Стас, ты серьёзно?!

Вместо ответа он запускает пальцы в мои волосы, притягивает к себе за затылок и целует в губы, напористо, на грани нежности, как я люблю.

— Глупо, да? — вроде бы усмехается, а сам подхватывает меня под ягодицы и несёт в дом.

Ошарашенно обнимаю его за шею и дразню на ухо:

— Да нет, мне даже приятно. Только не вздумай превратиться в ревностного душнилу. Тем более на пустом месте…

Стас напрягается, практически незаметно, но я ощущаю, как твердеют его мышцы. Слегка отклоняюсь, смотрю ему в глаза и понимаю, что дело совсем не в недавнем парне и причины намного глубже.

— Моя. — Скорее читаю по губам Стаса, настолько тихо он выдыхает одно-единственное слово и тут же начинает осыпать моё лицо жадными поцелуями.

Мы вваливаемся в дом. Стас сворачивает в ближайший проём.

— Я вся в пыли... Лучше в душ... Стас, — шепчу прерывисто, теряя стремительно убывающий воздух.

Он меня не слышит, приникая к шее. Ставит на пол кухни, шарит руками по груди, расщёлкивает лямки свободного джинсового комбинезона и, пока тот соскальзывает вниз, выуживает меня из него и обуви. Подсаживает на стол и, отрывая пуговки, резко распахивает полы его же старой рубашки, в которой мне нравится работать на участке.

Выгибаюсь навстречу губам мужа. Стас прокладывает влажные дорожки по ключицам к ложбинке. Слизывает собравшуюся в ней испарину. Прямо через ткань бюстгальтера цепляет языком торчащие соски.

Раздаётся скрежет стула по плитке, который Стас, не отвлекаясь, придвигает ногой. Он одновременно опускается на сидушку, подтягивает меня за бёдра ближе к краю и щекочет языком пупок, припадая к моему животу, который пронзает частыми спазмами, хотя сама я замираю, не в силах пошевелиться или притормозить мужа, пока он разводит мои колени шире.

Уже несколько месяцев мы не просто спим в одной постели, но и занимаемся любовью. Возвращение к сексу происходило сначала робко и осторожно, затем, наоборот, шквально, словно компенсируя долгий перерыв. Мы не ставили ограничений, но интуитивно не пытались объять всё и сразу. И, как я отчётливо осознаю с каждым мягко прихватывающим кожу поцелуем Стаса, с которым он приближается к моему лобку, мы до сих пор избегали именно таких интимных ласк ниже пояса.

Вцепляюсь всеми пальцами в волосы мужа. Не тяну, но и не даю продолжить. Он поднимает на меня потемневший взгляд, в котором, я, кажется, физически тону.

— Ты моя. — Стас не просто смотрит — он поглощает меня глазами, сдвигая в сторону мешающее ему белье. — Вся моя.

Он опускает голову. Я разжимаю пальцы, опираюсь ладонями о столешницу.

С моим протяжным стоном рушится ещё одна стена между нами.

Когда всё заканчивается, я напоминаю желейную массу. Не даю ей распластаться по столу и стекаю на колени к Стасу.

— Твоя. — Жмусь к нему, подрагивая, и чувствую его возбуждение, которое он игнорирует, нежно поглаживая меня по спине и позволяя прийти в себя.

Стас только что переступил через другого мужчину, которого у меня никогда бы не было, если бы не его измена.

Наверное, сейчас не время и не место, но я не хочу подбирать подходящие. Для некоторых признаний их, скорее всего, вообще не существует, поэтому говорю, едва мы оба успокаиваемся и выравниваем дыхание:

— Я не хотела тебе рассказывать. Только близость… Она же не про секс, она про правду и честность. — Отлипаю от Стаса, но не покидаю его объятий, которые он ослабляет, лишь слегка придерживая меня за талию. — Ты уверен, что подтолкнул меня к измене. — Стас кивает, внимательно слушая. — Справедливо, не спорю. Несправедливо, что ты считаешь, что я решилась переспать с другим, но в итоге якобы дала заднюю в самый ответственный момент.

Стас пытливо всматривается в моё лицо.

Я понимаю, что через пару секунд причиню мужу боль, которая будет сильнее, чем если бы я действительно ему изменила так, как он думал. Но я должна.

Ради нас.

Ради доверия, которое несмотря ни на что пробивается сквозь нагромождение обид, потаённых мыслей и ложных выводов.

Делаю глубокий вдох и контролирую взгляд, чтобы малодушно его не отвести.

— Я не изменяла тебе в привычном смысле. Я не решилась переспать с другим. Я изменила себе, решив поощрить вполне однозначный интерес человека, который был мне не нужен, и согласившись пойти с ним на свидание.

Стас хмурится. Продольная складка проявляется над его переносицей.

— Но… Ты говорила, что в тебе… — Его лицо каменеет и приобретает сероватый оттенок. — Он тебя…

Вдавливаю пальцы в губы Стаса, вынуждая замолчать.

— Я отшивала его несколько раз. Получив зелёный свет, он неожиданно сразу перешёл к активным действиям. — Стас дёргается, но я лишь крепче прижимаю ладонь к его рту. — Если уж сами женщины в большинстве своём считают, что, соглашаясь поужинать с мужчиной, взрослая женщина априори соглашается с ним переспать, то совсем неудивительно, что мужчины тем более считают так же.

— Я так не считаю. — Слова Стаса каждым звуком глухо отдаются в моих пальцах.

— Значит, нас уже двое. — Гулко сглатываю, прогоняя жжение в глазах и горле. — Он очень сожалеет о возникшем между нами недопонимании.

— Ал. — Стас стискивает моё запястье, освобождаясь от сминающей его губы руки. — Это не недопонимание.

Вырываю руку и обхватываю лицо мужа.

— Я рассказала тебе, чтобы между нами не оставалось никаких искажений.

— Вот почему ты была такой напуганной тогда в клубе…

— Стас, я не потребую от тебя не искать его. Я не хочу заставлять тебя обещать, что ты не станешь вычислять, кто он такой. Но я могу попросить тебя об этом.

— Алла…

— Он сразу найдётся, ведь вы оба стремитесь к наказанию за содеянное, — перебиваю, переходя на сиплый отчаянный полушёпот. — В итоге, поубиваете друг друга или покалечите. А ты нужен мне живым, невредимым и на свободе!

Льну к мужу, попадая в замкнувшееся кольцо сильных рук, утыкаюсь лбом в лоб и впервые вижу, как плачет Стас.

***

В середине июня с небольшим опозданием мы семейно отмечаем начавшиеся летние каникулы, навещаем родителей и оставляем Артёма с Тимошей погостить пару-тройку дней у бабушек и дедушек.

На обратном пути открываем все окна в машине, наслаждаясь приятным тёплым летним сквозняком. Стас за рулём, а я собираю отросшие волосы в небрежную гульку, которую атакует ветер, изредка выбивая из неё непослушные кудряшки. Над ними потрунивает муж, я закатываю глаза, подпеваю случайным песням по радио и переписываюсь с подругами.

Соня готовится к приезду Вани и страшно переживает перед предстоящим знакомством сына с мужчиной, которого она наконец впустила в свою жизнь не только на перелётно-птичьих правах. Обещаю ей взять на себя крестника, хотя уверена: когда Иван увидит, что у мамы всё хорошо, он просто будет искренне счастлив за неё.

Лена жалуется, что они с Володей сто лет никуда не выбирались вдвоём и не скрывает, что завидует угольно-чёрной завистью нашей с Беловым текущей поездке без детей, которую приравнивает чуть ли не к романтическому свиданию влюблённых.

— Ты же не планировал сегодня после обеда ехать в офис? — спрашиваю у Стаса.

— Уже нет, — отвечает он, сохраняя безмятежное выражение лица, хотя я всё равно замечаю, как уголок его губ дёргается вверх.

Усмехаюсь и записываю Лене голосовое сообщение, отслеживая реакцию мужа:

«Не знаю, какие фильмы сейчас в прокате, но давайте вечером вчетвером устроим вылазку в кино. До него можно где-нибудь поужинать. Что скажешь?»

— Последний вопрос адресован и тебе тоже. — Трогаю ничего не отвечающего Стаса за плечо.

— Повыше, — озадачивает он, но тут же поясняет со смехом, который больше не может сдерживать: — Помни возле шеи. И да, я за твоё спонтанное предложение.

Володю, видимо, просто поставят перед фактом, потому что Лена мгновенно подтверждает, что они в деле, и мы договариваемся о месте встречи.

Идём с Леной на поводу у мужчин в выборе меню. Стол ломится от ассорти шашлыков, хачапури и хинкали. Мы дружно пьём красное вино и хохочем, поймав волну лёгкого драйва и весёлого настроения. Забываем про билеты в кино. Случайно всё-таки вспоминаем о них и решаем, что посмотрим то, что будет ближайшим по расписанию к тому времени, когда — и если — мы доберёмся до касс.

— Ленок, может ну его, это кино? — Вова немного захмелел и ластится к жене, намекая продолжить застолье и никуда не перемещаться.

— Владимир, — Лена звучит по-учительски строго, — не нойте, вам не идёт. Вечер организовали девочки. — Она чокается со мной. — Так что мальчикам остаётся расслабиться и исполнять наши желания.

— За «встряли»? — Стас поднимает бокал, понимающе глядя на Володю.

— Пожизненно, — наигранно вздыхает тот, за что получает от жены меткий тычок под рёбра.

Мы с Леной поддерживаем тост и просим счёт.

Нам везёт. Или не везёт — тут уж с какой стороны посмотреть, судя по приставленному к виску пальцу Володи, имитирующему пистолет. Мы покупаем билеты на романтическую комедию и в прямом смысле забегаем в зал к самому концу рекламы.

Плюхаемся в кресла. Мы с Леной посередине, Стас с Володей — по бокам от нас. Народа немного. Кто-то вовсю хрустит попкорном и чипсами. Лена воодушевлённо тараторит, что надо почаще выбираться куда-нибудь вот так на порыве. Её эмоции плещутся через край, заставляя Володю перестать ворчать из-за ванильного фильма.

— Если будем целоваться, то клянусь досидеть до финальных титров, — громко шепчет он и получает звонкий поцелуй от жены и «красаву» с большим пальцем вверх от парня впереди через пару рядов от нас.

Стас поднимает разделяющий нас подлокотник, притягивает меня к себе и зарывается носом в макушку.

— Тоже пытаешься условно сбежать? — Откидываюсь на грудь мужа, кутаясь в его тепло.

— Нет. — Он прижимает меня теснее, поглаживая большими пальцами по низу груди. — Так удобнее тебя тискать.

Я давлюсь смешком. Мы давно миновали пору тисканья и обжиманий по углам, но мрак кинозала творит присущую ему магию.

Отключаю звук на телефоне, кладу его в угол на стыке сидушки и спинки кресла, перекрещиваю руки поверх рук Стаса и с интересом наблюдаю за забавным знакомством юных героев в пиццерии, где им перепутали заказы.

Всего через пять минут мы видим героиню десять лет спустя. Она в той же пиццерии. Забирает заказ и со словами «лучшее блюдо на годовщину» едет к любимому, планируя сделать ему сюрприз.

На экране возникает небольшое офисное здание.

Я ёжусь, хотя в зале не прохладно. Стас обнимает меня крепче.

Оказывается, мой организм подаёт сигнал, который я не считываю.

Героиня распахивает дверь. Улыбка сходит с её лица.

С моего — тоже.

Следующим кадром стол, на котором герой шпилит секретаршу. В них летит пицца. Куски попадают в лицо одному и падают на спину другой. Раздаются крики, грохот. Происходит гротескная путаница в штанах и ногах. Коробка надевается двускатной крышей на голову любовницы.

Зрители смеются. Лена горячо комментирует, куда изменнику намотать побольше расплавленного сыра. Володя бубнит про дешёвый цирк. ‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А я леденею, не в силах пошевелиться.

Стас напряжённо цепенеет, но, в противовес мне, ощущается раскалённой печкой. Его горячая ладонь мягко накрывает мои холодные пальцы, и он безрезультатно пытается развернуть меня к себе.

Краем глаза замечаю, как вспыхивает телефон. Хватаю его. Он гаснет и снова загорается входящим сообщением. Не вникая в имя адресата, встаю. Стас мне не препятствует. Извиняюсь перед друзьями, ссылаясь на срочный звонок, и покидаю зал, в котором совсем не фигурально становится нечем дышать.

Экран телефона опять светится. На ходу отклоняю звонок Артёма, быстро пишу ему, что мы в кино, и спрашиваю, что случилось.

«Ничего срочного, мамо. У нас всё ОК. До завтра», — отвечает мой чуткий мальчик, который выходит на связь именно тогда, когда у меня самой всё далеко не ОК.

Сдавливаю корпус телефона и захожу в туалет. Останавливаюсь у дальней раковины, заталкиваю телефон в карман юбки и подставляю руки под струю воды. Растираю ладони и дышу ровными порциями на вдох и выдох.

Дверь хлопает. За мной возникает Стас.

Смотрим друг на друга в отражении зеркала.

— Не ожидала такого мощного отката, — говорю как есть, не приукрашивая и не сглаживая. — И сильно покоробил смех. Людям было смешно. Разве это смешно?

Я разворачиваюсь к Стасу, не желая никаких уловок между нами в виде зазеркалья.

— Людям было смешно, потому что они пришли на комедию, — отвечает он. — В реальной жизни это мерзко. Я увидел себя тогдашнего твоими глазами.

Стас замолкает. Желваки гуляют по его скулам, а взгляд скользит по моему лицу с каким-то новым выражением, которое я не могу определить.

Рядом фонят чьи-то возмущения. Наверняка мужчине настоятельно советуют выметаться из дамской комнаты. Только мы с мужем одинаково ничего не слышим.

— Не знаю, чем я заслужил тебя, Ал… Сам бы себя повторно не принял.

Его плечи опускаются, руки безвольно повисают вдоль тела. Стас весь сникает, и на секунду мне кажется, что он рухнет передо мной на колени. Только я не люблю подобных пафосных жестов, что известно Стасу. Они нивелируют искренность, которой сочится его взгляд, голос, слова и то, что вопреки желанию исчезнуть он стоит, а не жалко ползает у меня в ногах.

На меня снисходит озарение, простое и настолько очевидное, что совершенно не понятно, почему к нему нужно было идти так долго и такими сложными путями. Всему своё время, вот уж точно. Почки набухают весной, ребёнок рождается через девять месяцев, человек осознает некоторые вещи, лишь когда дозревает до них и становится к ним готов.

— Сейчас я до конца понимаю, зачем в апреле мне понадобилось в твой кабинет. В тот же самый день год спустя ты не стоял с расстёгнутыми штанами за столом. Ты за ним сидел и показывал мне новый проект. Я не держалась за приставку к столу, а сидела за ней и слушала тебя. Мы сложили другую картинку дня и места. Она не стёрла предыдущую, но которую из них хранить чётче и вызывать в памяти — решать только нам. — Стас отрывает взгляд от пола и переводит его снова на меня, а я ощущаю покалывание на коже, к которой возвращается чувствительность. — Режиссёр фильма мог карикатурно высмеять то, что больше не причиняет ему боли, и это его право. На всё можно смотреть по своему выбору. С юмором, с горечью, с упрёком или уроком. — Шагаю к Стасу. — Поехали домой.

Уже в такси я спохватываюсь, что надо предупредить Лену. Стас передаёт мне свой телефон с открытым диалоговым окном с Вовой.

«Не теряйте. Решили не мешать вам целоваться», — написал Стас.

Читаю ответ Володи Белову и краснею.

— Скажи потом Лене любую причину, какую захочешь, но сейчас они точно не кинутся нас искать. — Стас забирает телефон и гоняет его с колена на колено.

Кладу голову на плечо мужа, прикрываю глаза. Стас прислоняется щекой к моему темени, и я чувствую, как успокаиваются его руки и что-то маетное внутри меня самой.

Заходим в квартиру. Никто из нас не включает свет. Мне всегда казалось, что у нас большая прихожая. Однако после простора дома сейчас в ней тесно. Или просто мы со Стасом стоим очень близко друг к другу, не в состоянии сдвинуться с места?

Беру его за руку и веду в спальню. Мы одни, но я всё равно закрываю дверь, сужая мир до комнаты, стены которой помнят множество событий нашей жизни. Страстных вдвоём, бессонных втроём, когда Тимка боялся темноты и прятался от неё в кровати между нами. Они знают нас здоровыми и больными, счастливыми и несчастными. Им ведомы наши секреты, мечты и споры. Здесь одинаково уютно и безопасно признаваться в любви и отчаянии, силе и слабости.

— Я смотрю на тебя и вижу разные стороны одного Стаса. Целеустремлённого парня, замечательного рассказчика, надёжного друга. Стаса, который целовал мой беременный живот. Стаса, который помогает нашим родителям, не разделяя их на своих и моих. Стаса, который мне изменил. Стаса, который никогда себе этого не простит. Стаса, который любит меня теперь каждый день так, как будто это наш последний день на этом свете. Стаса, которого я люблю. — Присаживаюсь на край постели и под прерывистый выдох сверху принимаюсь расстёгивать джинсы Стаса. — Ты мой. Весь мой. — Тяну его за бёдра вплотную к себе.

— Твой, — хрипловато произносит он, не позволяя себе меня коснуться.

— Довольно серединок на половинку. Я сделала выбор. Если после него продолжать метаться, значит, выбор не сделан. — Задираю голову и смотрю в глаза мужу. — Он сделан, Стас. Не буду врать, что мне не страшно. Я до сих пор боюсь. Повторения мы не переживём. Но знаешь, ещё больше я боюсь не дать нам по-настоящему воспользоваться вторым шансом. Я хочу его сильнее, чем боюсь его.

Наклоняюсь и подаюсь вперёд, ощущая, как осторожные пальцы Стаса ласково путаются в моих волосах.