Глава 95

Во время воскресной прогулки по парку Арнэй вдруг дёрнул меня за руку, так, что мы в секунду оказались скрыты ото всех за ровным зеленоватым стволом. Я, смеясь, запротестовала, и без того с нас глаз не сводят, то и дело ловишь на себе чьи-то жадные взгляды, а теперь в открытую пялиться начнут. Мало им картинок на первых полосах газет? А между прочим, Церемония Наследия Драконов на носу! Мы с Адингтонами, собственно, и проводили время в людных местах, и довольно активно. Особенно в таких, как этот воскресный парк, например, где бывает высшее общество. Мотивы наши были прозаичны, и, как подначивали меня братья, по-дикарски практичны: нужно было заручиться поддержкой как можно большего количества свидетелей, которые подтвердили бы, что что братья Адингтон боле, чем адекватны, несмотря на присутствие рядом феникса. Эштард проговорился мне, что, раз змей императора на моей стороне, подвоха со стороны Рокэртха Третьего можно не опасаться. Я, в свою очередь, поделилась этой новостью с Адингтонами, но они, в отличие от меня, словам змея не поверили. Что ж, драгхов тоже можно понять, и, достигнутый между братьями консенсус – пшик по сравнению с тем, что им ещё предстоит чтобы примириться со своей природой и перестать видеть в высших элементалях угрозу… В общем, моей симпатии к его императорскому величеству (их слова, не мои!) братья не разделяли и ожидали от Рокэртха Третьего любой каверзы, навроде того, например, чтоб не оказаться в списках приглашённых на главный ежегодный праздник в императорский дворец. Всё же идею Адингтонов как можно чаще находиться на виду я (почти с энтузиазмом) поддержала. Потому и приходилось бывать на самых скучных в мире мероприятиях так называемого высшего света, где скулы от занудства сводит. Хуже всего то, что весть о присутствии рядом с Адингтонами феникса распространялась быстрее лесного пожара, притягивая к моей скромной персоне столько внимания, сколько, казалось, я за всю жизнь не получала. Так что не сильно-то и всерьёз я протестовала, чтобы скрыться на минуту-другую от посторонних глаз. Прижав меня к стволу дерева, Арнэй поднял мои руки мне над головой и припал губами к губам. Прервав поцелуй, Арнэй вдруг спросил: – Ты снимала его снова? С Дауром? Помотав головой, я не сразу поняла, что речь о корсете, и с запозданием подтвердила: – Да. Снимала. Арнэй тут же ослабил хватку, отстраняясь и я поспешно спросила: – Тебе это не нравится? Драгх отпустил мои запястья, и, притянув меня к себе, сам облокотился спиной о дерево. – Если ты окажешься без корсета, как мне удержать тебя? В этой короткой фразе Арнэя Адингтона было столько же невысказанного чувства, сколько в откровении Даура о звёздных туннелях, ведущих к свету. В тот же момент, пока я судорожно соображала, как ответить, некая сила во мне произнесла: – А зачем меня удерживать, если я сама хочу остаться? Я была поражена бесхитростностью вылетевшей у меня фразы и тем более тем, какой эффект она произвела на Арнэя. Аура драгха вспыхнула с такой силой, которой я прежде не видела, золотой змей, проступивший в воздухе, существенно вырос с прошлой нашей встречи. Теперь я видела их не только во снах, случалось и наяву, как и сейчас. Это говорило о том, что бывшие симбионты драгхов получают достаточно энергии для роста, – за это время я успела изучить и прочитать всё, что только можно было найти о высших элементалях. Хъор Круциатэль даже начал со мной здороваться, отличая от других адептов, а вредные растения почти перестали пакостить. Может, меня и засыпали пыльцой, и пытались напугать, выскакивая из-за угла со зловещим шелестом и притопыванием корнями, но хотя бы кусать за всякие выдающие части тела и натягивать побеги в коридорах прекратили! Обняв меня одной рукой за талию, Арнэй приподнял мой подбородок пальцами второй руки и, как-то невесело улыбнувшись, сказал: – Я знаю, в чём твоя сила, пташка. – И в чём же? – губы сами собой растянулись в улыбке. – В наслаждении. – В наслаждении? – я часто заморгала. – Неожиданно. Арнэй покачал кудрявой головой и серьёзно сказал: – Я ни разу не встречал женщины, которая умеет так наслаждаться. – Ты серьёзно? – фыркнула я, всё ещё не веря, что он всерьёз. Это я-то умею наслаждаться? Да он просто в Долине Солнца не был! Не видел пламени фениксов, никогда не знавших корсетов и рабских ошейников! Но я, кажется, начинаю понимать, о чём он говорит. На островах есть специальные школы для девочек и женщин. Чаще всего занятия ведут шаманки, Наставницы Вест, делясь своей мудростью. Меня по малолетству не на все занятия пускали, но кое-что помню. Особенно сейчас, когда Арнэй заговорил об этом, кое-что прорезалось в памяти. Я слышала, что чем сильнее наслаждение, которое испытывает женщина, тем большее число мужчин захотят испытать это чувство вместе с ней. В человеческих сказках много таких, чей сюжет строится на основе турнира за руку прекрасной принцессы. И я вот что скажу на это: это наша традиция. Только у нас совсем неважно происхождение девушки, нам важны другие качества. Фениксы тоже сражаются за своих женщин. Только нас влечёт внутреннее сияние, не внешнее. И наши Наставницы Вест говорят, что свет наслаждения – самый яркий свет для мужчин. – Объясни мне, как это у тебя получается? Ты – феникс, я – драгх. Адингтон. Ты – принадлежишь мне. Ты стала моей только потому, что подписала тот контракт… Нет, нет, не перебивай. Все эти сказки об Эпохе Великого Вторжения… Это одно, понимаешь? Мы не можем проверить, было ли всё, что ты видишь во снах, наверняка. А реальность совершенно другое. Реальность такова, что я схожу с ума от мысли, что однажды потеряю тебя, а ты… наслаждаешься жизнью. Каждым ее фрагментом… В словах драгха не было насмешки, не было и немого укора, как могло бы показаться на первый взгляд. А что было? Была какая-то невесёлая констатация факта, было вынужденное согласие с неизбежным. – Пусть Даур сколько угодно зовёт тебя обжоркой, и всё же ты не съедаешь мангодыню в одно мгновение, ты долго смакуешь вкус каждого ломтика, ты закатываешь глаза и перекатываешь на языке капли сока… Кажется, что даже если мир остановится в это мгновение, ты этого просто не заметишь. Ты зарываешься носом в букет цветов, закрываешь глаза и время рядом с тобой словно замирает, за краткие для всех остальных мгновения я проживаю целые жизни… Больше всего ты любишь тигровые лилии. Их золотая пыльца часто потом остаётся на твоём носу и щеках… Драгх снова перевернулся и теперь я опять оказалась беспомощно зажатой между твёрдым шершавым стволом и горячим, крепким телом самого желанного мужчины на свете. Глаза его пылали так ярко, что, казалось, вокруг сгустились сумерки. Арнэй тяжело дышал, я ощущала его твёрдый, вздыбленный и пульсирующий член через одежду. – Арнэй, – тихонько позвала я, упираясь ладонями ему в грудь. – Не здесь, Арнэй. Нас могут увидеть… Если мы попадём в таком виде на первые полосы Сентрэйва-Ньюс, это будет не лучшим доказательством твоей вменяемости и… ах… и самоконтроля! Арнэй отпрянул от меня резко, словно решил одним рывком разорвать некую болезненную нить. Потряс головой, словно пёс, выбравшийся из воды, а потом, к моему изумлению, продолжил: – Ты не просто втираешь масло в свою кожу, а растворяешься, исчезаешь в собственных прикосновениях к своему телу. И я растворяюсь вместе с тобой, забывая в такие моменты об этом безумном, громком, вечно движущимся невпопад, мире… Ты даже свою серую шрявью гадость наносишь на кожу так, что я готов кончить в штаны, как мальчишка. – Арнэй… Драгх продолжал говорить, упираясь выпрямленной рукой в ствол дерева за моей спиной. Со стороны наш разговор почти не выходил за рамки приличия. И в то же время мне казалось, что такой глубины интимности в моей жизни ещё не было. И кто бы мог подумать, что это случится не с философом-Дауром, а со вспыльчивым, непреклонным Арнэем! И я представить не могла, что Арнэй умеет так говорить! – На нас сейчас смотрят, – сказал он. – Но сегодня ночью, когда нас никто не увидит, всё твоё наслаждение будет принадлежать мне. Я улыбнулась. А потом снова во мне заговорила та самая сила, которой я пока не могла дать никакого разумного объяснения, но которая периодически «перехватывала управление» в самые неожиданные моменты, и говорила те вещи, которые я никогда не решилась бы озвучить. – Тогда тебе точно следует приказать мне снять корсет. Тогда наслаждение от близости с тобой будет намного сильнее. И дольше. Арнэй недоверчиво нахмурился и ничего не ответил. Ночью, когда я и думать забыла об этом разговоре, и чему, естественно, сопутствовал сам Арнэй Адингтон, а главным образом его неуёмная фантазия и желание свести меня с ума своими ласками (он говорит, что «это чтобы я поняла, что испытывает он»), Арнэй вдруг шепнул: – Я хочу узнать, как это. – Ч…что? – я с трудом вынырнула из водопада восхитительных ощущений, вздрогнув всем телом. – Пообещай, что останешься со мной, пташка, – прошептал Арнэй. – Обещай! По-прежнему не вполне осознавая, что происходит, я прошептала: – Обещаю. Разрядка подступила настолько близко, что первые волны удовольствия уже начали прокатываться по телу, каждая – ещё более сладкая, чем предыдущая. Оставаясь во мне, Арнэй привычными движениями избавил меня от стягивающих ремней. А потом резким жестом расстегнул корсет. В этот раз не было парения высоко-высоко, среди звёзд. Но было парение под самым потолком – я даже ощущала его ровную гладкую поверхность кончиками своих крыльев, и точно также между моих сжимающихся бёдер был драгх, и точно также наши пальцы переплелись… Не отпуская рук, я принялась ёрзать на нём и сокращать внутренние мышцы, продлевая удовольствие. Я не знаю, сколько это длилось, мне казалось, прошла вечность. Вечность, которую я провела, глядя в горящие аметистовым огнём глаза. И успела познать за эту вечность многие истины. И одной из них была та, что любовь – это то, что всегда льётся через край. Льётся из сердца, из глаз, таится в уголках губ, сочится с переплетённых пальцев, с переплетённых тел. Только такая любовь, щедрая, сносящая всё на своём пути единым потоком и не влечёт за собой привязанности и зависимости, которая возникает от нехватки любви… Потому что если самое важное, самое необходимое в мире тебе выделяют крохотными дозами, и при этом каждую дозу ты должен заслужить, то рано или поздно ты станешь зависеть от этой самой нехватки любви! Последующий за этим откровением сон был одним из самых счастливых в моей жизни. Потому что во сне я увидела Астори. Маму. Я мигом вспомнила и место, и день. День, когда мои огненные крылья впервые распахнулись! Мама, как могла, помогала мне сдерживать их рост, чтобы как можно позже заковать себя в корсет, но я с детства была одарённым магом и момент пробуждения магии сильно отдалить не удалось. И всё же мама сделала всё, чтобы тот день стал для меня особенным. Конечно, главным подарком, ценнее которого нет в жизни была Песня. Моя Песня, которую Астори услышала ещё до моего рождения. Но сейчас, с особенным трепетом я вспоминала и переживала заново каждый миг того дня. В том числе, слово-в-слово слушала наставления, которые каждая мать передаёт дочери, когда её крылья впервые распахиваются. – Радуйся, Ингури! Радуйся Себе! Радуйся Всему! Открывайся миру в своей Радости, и мир в ответной Радости откроется тебе. Со всем, что тебе не по душе, всем, что причиняет боль и множит в твоём сердце сомнения, расставайся без сожаления. Помни, что таская тяжелый груз на сердце, ты только множишь несчастья во всех мирах. А оставаясь Собой, множишь Свет и славишь Мать Солнце! Ты – феникс. В тебе сила Прапламени. И только тебе решать, как ей распорядиться. Преумножай Доброту, Красоту и Наслаждение. Будь щедра в Любви. И ты сделаешь прекрасней все миры, что нуждаются в Свете.