Глава 60

«К ним надо привыкать к ним постепенно, чтобы не попасть в зависимость… …а потом употреблять умеренно, пока не произошла магическая сонастройка и присутствие феникса прекратило вызывать эйфорию…» – так сказал ему Хорэй. А советник императора знал о чём говорил… Прекратило вызывать эйфорию! Шерд! Шрявь йурова! Возможно ли это?! Эйфорию… То, что испытывал Даур под водопадом огненных эмоций птахи было сложно назвать эйфорией… Катарсис. Новое рождение. Блаженство. Единство… И всё равно всё не то! Лишь отголоски того, что с ним происходило. И только наполовину… Вторую половину занимало желание. Желание. Расширившееся, хлынувшее за пределы понимания, охватившее, казалось, целую Вселенную. Даур и не подозревал, что женщину можно так хотеть. «Ты сейчас не только за себя вписываешься, шерды дери магию этого феникса! – думал он. – Устоишь сейчас, и Арнэй вынужден будет сдержаться завтра. Выиграешь ещё пару дней». Собственный довод Даур посчитал очень резонным. Он видел, что происходило с Арнэем. Видел, что брат с момента встречи с фениксом сам не свой. Сердце кровью обливалось, когда замечал отсутствующий взгляд Арнэя, который оживал только рядом с птахой. Это было шердовски больно, почти невыносимо. Может, он зря препятствует близости феникса и Арнэя? Сам Даур, конечно не был тому свидетелем, но рассказывают о случаях, когда драгх, дорвавшийся до пламени феникса, сгорал за считанные недели… Арнэй не скрывает, что не хочет делить с ним феникса. Почему же Даур должен сдерживаться?! Если не будет брата, Ингури будет принадлежать ему, ему одному… Но даже этого он не может допустить. И, что самое паскудное, вовсе не из братских чувств! Он, как и торчок-Арнэй, с ума сходит лишь от одной мысли, что они будут вместе. Арнэй и… Ингури. Даур никогда не был дураком, он понимает, что это неизбежность, но… не сейчас. Не сейчас, когда она нужна ему самому, как воздух. Не сейчас, когда так необходима. …В данный момент птичка находилась наверху. Стоило дверям особняка сомкнуться за их спинами, Даур всё же не смог совладать с собой. Прорычав что-то невразумительное прислуге, что, впрочем, было истолковано верно – спустя несколько секунд и духа их не осталось в холле – Даур сгрёб пискнувшего феникса в охапку и прижал к стене. Закрыл рот поцелуем и целовал так долго, пока не ощутил во рту металлический привкус крови. Своей, её… он не знал. Затем приказал развернуться и лечь животом на стол, широко расставив ноги. Задрать юбку, приспустить трусики. Просто смотрел на неё. Покорную, мокрую от желания… напуганную. Шерд! Что он должен сделать, чтобы она снова перестала бояться?! Рывком поднял её, развернул к себе лицом и усадил на край стола. Помог высвободить одну ногу из трусиков и кружевной треугольник заманчиво покачивался на смуглой изящной щиколотке. Приблизившись вплотную, между смуглых разведённых бёдер, накрыл рукой влажные складочки и снова припал в поцелуе к беспомощно открытым губам. На этот раз целовал медленно, нежно. Провоцировал на жаркий отклик, теребя и поглаживая скользкий, набухший от желания бугорок, исходящий пряной, хмельной влагой. Прижимая одной рукой к своей груди, обхватив талию и проклиная про себя жёсткую ткань корсета, впивающегося в нежную кожу феникса, пальцами второй руки доводил до исступления, снова и снова. Жадно пил её стоны, вскрикивания, жаркое, будоражащее, сводящее с ума, дыхание. Он не считал, сколько раз она кончила, не отнимал руки от бесстыдно мокрых складочек, не прекращал поцелуй… В какой-то момент она вскрикнула, прямо ему в рот, пронзительно, протяжно и, обдав водопадом искристого пламени, обмякла в его руках, потеряв сознание. Чудом устояв на ногах, Даур какое-то время тяжело дышал, а потом подхватил её на руки и отнёс в спальню, наверх. Спустившись, дрожащими руками, налил себе выдержанного атча. Опрокинул в себя целый бокал, не поморщившись, тут же налил второй. Желанного затуманивания рассудка не наступало. Не так это и просто – затуманить рассудок драгха. «Особенно того, чей рассудок, кажется, отказал окончательно», – мрачно думал Даур. Он не знал, сколько просидел вот так, наполняя бокал за бокалом, подкуривая новую сигару. За окном успело стемнеть, прислуга, уловившая его настроение ещё с порога, и не думала высовываться. Особняк замер, впал в забытьё вместе с птичкой, прикорнувшей в спальне на втором этаже. Чернильные сумерки за окном полыхнули белым, раздался оглушительный треск, в следующую секунду сменившийся упругим звуком падающей воды. Дождь! Даже ливень. Судя по завыванию ветра, самый настоящий ураган. Здесь, в столице, нет моря, но, быть может буйство стихи поможет ему хоть немного успокоиться… Даур поднялся с низкого кожаного дивана, подошёл к окну. Тьфу! Походка твёрдая, никакого эффекта от выпитого. Распахнув створки настежь, драгх упёрся руками в подоконник, поставляя лицо стихии. Ветер свистел в ушах, тёплый весенний ливень омывал лицо, покрывая его подвижной прозрачной плёнкой, словно отрезая драгха от мира. Больше всего хотелось набрать в грудь воздуха побольше и заорать так, чтоб небеса содрогнулись! Но этот порыв Даур задушил. Он и так выглядит полным психом в глазах феникса. Не хватало напугать её еще больше… Снова загрохотало. Только на этот раз громовые раскаты прорезало отчётливое: – Дотронуться… до тебя… Голос пичужки был тихим, с непривычными хриплыми нотками в нём. И при этом заглушил грохот стихии? Немыслимо. Невозможно. – Даур… «Я, кажется, схожу с ума» – пронеслось в голове драгха. Откинув со лба намокшие волосы, Даур обернулся. Вспышка молнии вновь ослепила, осветив замершего в проёме двери феникса.