Глава 7

— Мила, льен Бришар просит тебя заглянуть, — сказал коммутатор голосом Рона.

Документы со стола я убрала в сейф. Прежде чем выйти, посмотрела на себя в зеркало. Спокойная, деловая, опрятная. Вчера даже подстричься себя заставила: не пропадать же записи у хорошего мастера. Можно идти. Как ни странно, мне не пришлось что-либо выдумывать: глава Третьей службы ни о чём меня не расспрашивал. Вообще ни о чём, даже о самых безобидных вещах. Я пришла на работу, он выдал мне задание. А когда убедился, что я не в состоянии его выполнить, назначил в группу переводов и выделил отдельный кабинет. Если бы не это, не знаю, как бы я справилась.

За окнами мела метель. Здание Службы было непривычно пустым: сотрудники давно разошлись по домам, а кто-то вообще отпросился, чтобы как следует подготовиться к празднику. В полумраке коридоров мерцали гирлянды, на дверях висели забавные картинки и шутливые поздравления. У лифта я столкнулась с Роном.

— С наступающим! — он облапал меня и расцеловал в обе щёки. — Бегу к своим, ставить в духовку утку. Как раз к полуночи будет готова. Маринад — пальчики оближешь!

— С наступающим, — сделав над собой усилие, ответила я.

Мне некуда было бежать. Родителям я соврала про срочную работу и новогоднюю ночь собиралась провести в Службе. Специально набрала огромную стопку документов, чтобы заниматься переводами и ни о чём не думать. Окно моего кабинета выходило на глухую бетонную стену: подарок льена Бришара. Теперь я могла видеть дневной свет.

В приёмной тоже висела гирлянда, огоньки перемигивались друг с другом. Дверь в кабинет льена Бришара была полуприкрыта — он часто так поступал, когда кого-то ждал. Я уже собиралась войти, как услышала голос, который никогда и ни при каких условиях не желала больше слышать.

— Бриш, клянусь тебе, этого не было!

— Май, что ты передо мной-то выделываешься? — устало ответил льен Бришар. — Я мужчина, и ты мужчина, хоть и сволочь. Не надо мне рассказывать, как это бывает.

— Вот именно, ты мужчина, ты должен понять! Как, все морские черти на свете, как можно переспать с женщиной, чтобы вообще этого не помнить?! А если напиться до беспамятства, то, прости, ничего не получится. Но я выпил один бокал вина и ещё один — с отцом. Всё! Для водника это как киту дротик!

— Но не черти же тебя в постель принесли, раздели и уложили! Причём одновременно с голой бабой! Ты прости, Май, но я тебе не верю.

Я стояла перед дверью в странном оцепенении. Надо уйти, но льен Бришар позвал меня не просто так. Зачем он хочет, чтобы я это слушала? Или он ничего не знает, а всё подстроил Рон? Что мне делать, что, что, что…

— Бриш, да пойми ты! Я не мог изменить, физически не мог! Я люблю её, в бездну за ней пойду, готов был ради неё от Сайо отказаться! Так же не бывает, чтобы с ума по одной женщине сходить, а через полчаса с другой в постель лечь!

После долгой паузы льен Бришар произнёс:

— Ты девицу эту спрашивал?

— Она лишь злорадствует: мол, как удобно, сначала в постель завалил, теперь на провалы памяти ссылаешься… Но она врёт, я же знаю!

— А я вот не уверен! — льен Бришар повысил голос. — В любом случае ты не мне должен клясться и что-то объяснять!

— Мила отказывается со мной разговаривать.

— И с чего бы это?

— Да что же вы все издеваетесь! — заорал Май. — Иршен слова еле цедит, Юли в ноги плюнула, спасибо, что не в лицо! И ты туда же!

— В ноги, говоришь, плюнула? — голос льена Бришара зазвенел. — А ты хоть видел, на кого Мила стала похожа?! Ты мне сколько заливал, что хочешь любви? Я, дурак, тебе поверил, нашёл девочку, чистую, искреннюю, открытую! У неё уровень эмпатии был таким, что она даже с последними мерзавцами умудрялась найти контакт, видела в них что-то хорошее! Что ты с ней сделал, Май, если она теперь от людей шарахается?! Хорошо, потерял я ценного сотрудника, чёрт с ним! Но она же вообще не живёт, смотрит только вниз, днём на улицу не выходит! Ты хоть представляешь, каково мне, когда я её вижу?! Это не ты, это я, я её искалечил! Убирайся, Май, от греха подальше! У меня руки горят тебе врезать!

— Ну так врежь! Врежь! Я не отец, войну не устрою!

— Иди ты!..

Я решительно распахнула дверь. Ковёр в кабинете льена Бришара был красивый, тёмно-серый с чёрным муаром.

— Льен Бришар, вы меня вызывали или Рон что-то перепутал?

Фразу мне удалось произнести ровно, без какой-либо интонации. Наступившая тишина пугала.

— Мила… — тихо выдохнул Май.

— Я тебя не вызывал, девочка, — сердито ответил льен Бришар. — А Рону я голову оторву, пусть только появится. Ступай, Мила.

— Нет, — Май упал мне в ноги, обнял, прижался щекой. — Нет, Мила, постой, пожалуйста… Выслушай меня!

Говорить с ним было нельзя. Слушать его было невыносимо. Высвободиться из его хватки водника не хватило бы сил и здоровому мужчине. Я просто стояла и смотрела в стену.

— Клянусь тебе, Мила, клянусь всем, чем хочешь, я тебе не изменял. Не знаю, как так получилось, наверное, есть какое-то объяснение… Мила, прошу тебя, умоляю, поверь мне!

«Верь мне, Мила. Пожалуйста, верь. Ты моё небо».

«Сейчас он тебе что хочешь наобещает: верь мне, ты единственная, жить без тебя не могу. А когда ты его с другой застанешь — что делать будешь?»

Голоса в голове наслаивались, перекрывали один другой, от них хотелось спрятаться, заткнуть уши или хотя бы зажмуриться. Но я упорно не сводила взгляда со стены.

— Мила, я правда не могу без тебя, совсем не могу, хоть в петлю, хоть на дно. Ну посмотри ты на меня! Жизнью Вита клянусь, ты у меня одна!

— Ребёнка не приплетай, — зло бросил льен Бришар.

— Родная моя, пожалуйста, вернись! Я не словами, я жизнью докажу, что мне больше никого не надо! Прошу тебя…

— Мил, а если он правда не врёт? — очень осторожно начал льен Бришар. — Ведь примчался, проходу не даёт, ревёт по-настоящему.

Глаза я всё-таки закрыла. Сразу всплыла картина: сброшенная одежда, рука Мая на белом бедре, умиротворённая довольная улыбка, коса поперёк спины… Образы прожигали веки насквозь; чтобы избавиться от них, нужно было подойти к окну, дёрнуть ручку и шагнуть вниз. Другого способа я не знала.

— Уходи, Май, — заговорил льен Бришар. — Ты же видишь: она тебя не простит. И я бы не простил, наверное. Мне на тебя смотреть тошно, на Милу — стыдно. Уходи, прошу как друга. Я тебя предупреждал: кергарки иные.

Май тяжело поднялся. Мои брюки были мокрые от слёз, по ногам сразу потянуло холодом.

— Мила, если ты однажды передумаешь, только скажи. Позвони, напиши — сразу примчусь. Через месяц, через год… Я принадлежу тебе и буду тебя ждать. Может, тогда ты поверишь.

Дверь хлопнула. Теперь можно было осторожно посмотреть вниз. К моим брюкам пристал длинный белый волос. Все тщательно запертые воспоминания рванулись наружу, но я их удержала. Наклонилась, отцепила волос, пошла к мусорному ведру… и не смогла. Пальцы безвольно разжались. Льен Бришар подошёл и обнял. Месяц назад я прыгала бы от щенячьего восторга, сейчас просто приняла его заботу.

— Ты его любишь? — спросил он виновато.

— Да.

Просто слово, которое не выражает и сотой доли моих чувств. Если человек становится для тебя смыслом жизни, утратив его, ты утрачиваешь смысл. Слабые люди выбирают быстрый выход. Сильные предпочитают смерть, растянутую на годы.

— Прости меня, девочка, — льен Бришар погладил меня по спине, — прости. Это моя вина. Играл живыми людьми и заигрался.

— Всё хорошо, — я отстранилась. — Идите домой, льен Бришар. Вас жена заждалась.

Он закрыл лицо рукой, а когда отнял, его глаза подозрительно блестели.

— Мила, я могу что-нибудь для тебя сделать?

— Идите домой, — повторила я, развернулась и пошла обратно в свой кабинет.

Служба окончательно опустела, ушли даже уборщики. Эхо моих шагов разлеталось по коридорам, дежурные лампочки холодно поглядывали на меня с потолка. Дверь в мой кабинет оказалась приоткрыта. Неужели… Но за моим столом обнаружился Мич.

— И где это мы ходим, агент Феран? — грозно спросил он.

— Вызывал начальник, — я опустилась на стул. — У тебя что-то срочное?

— Срочное, — Мич нагнулся и вытащил откуда-то фляжку и две стопки. — Знаешь, я шесть лет не отмечаю Новый год. Не хочу никому портить праздник своей тоскливой физиономией. Родителям вру, что встречаю у друзей, друзьям — что у родителей. Но твоя физиономия теперь тоскливее, чем моя, поэтому будет справедливо, что мы с тобой посидим вдвоём. У меня тут домашнее вино, отец сам делает. Ещё вот, — он достал упаковку маленьких новогодних печенюшек. — И для унылого настроения несгораемая свечка.

Свечка оказалась бурой и приплюснутой.

— Какой ужас, — честно сказала я.

— Зато она не выпадает из компании, — Мич разлил вино по стопкам и открыл упаковку печенья. — Давай, Мила. Тостов не будет, потому что произнести какую-то банальщину у меня не повернётся язык, а пожелать искренне… тоже, пожалуй, не повернётся.

Вино было лёгким и пахло малиной. Огонёк свечи оказался ярким, я сходила и погасила верхний свет. Скучный кабинет сразу превратился в уютный.

— Ты её любил? — спросила я.

— Неправильный вопрос, — усмехнулся Мич. — Я её люблю, Мила. Шесть лет. Не так безумно, как раньше, время всё же лечит. Но можно прекрасно знать, что человек тобой пользовался, можно тысячу раз говорить себе, что он этого не заслуживает. А забыть не получается. Постоянно переношусь в тот новогодний день, что прибежал домой пораньше, с покупками, в руках пакеты, мандарины с архипелага, шикарные такие, пахнут изумительно. Открыл дверь, везде темно, сунулся в спальню, щёлкнул выключателем, а они там милуются. Понимаешь, вот этот порядок действий я проживаю снова и снова все шесть лет. Дверь, щелчок выключателя, свет, постель, они.

— Но ты кажешься вполне нормальным человеком.

— Теперь кажусь, — Мич кивнул. — Просто мы с тобой знакомы три года, а самое страшное я пережил тогда. У меня даже мелькали мысли… нехорошие мысли. И остановило вовсе не то, что я говорю на сеансах психотерапии — «Подумайте о близких, жизнь — бесценный дар» и тому подобное. Мне не хотелось проявлять слабость.

— Очень тебя понимаю.

— И я тебя, — он опять разлил вино. — Ты сильная, Мила. Лет через шесть ты тоже сможешь казаться вполне нормальной.

— Хреновый из тебя психолог, — хмыкнула я. — Какое-то хилое утешение.

— Разве тебе нужны утешения? — он криво улыбнулся. — Я тебе говорю правду. Рухнувший мир не соберёшь за месяц, и за год не соберёшь. Но однажды ты сможешь жить.

— А любить?

— А любить ты будешь человека, который тебя растоптал и выбросил, — Мич отсалютовал мне стопкой. — Ты выкинешь все вещи, запрёшь на замок воспоминания, запретишь себе думать и даже видеть сны. Но сильное чувство можно вырезать только с сердцем. Или ждать, пока оно будет медленно гаснуть. Представь, я тут поулыбался новенькой девочке. Симпатичная такая, на тебя немного похожа, ходячее солнышко.

— Я больше не солнышко.

— Это временно.

Мы сидели по разные стороны стола, а посередине горела несгораемая свечка. Свежая кровящая рана и старая зарубцевавшаяся. Боль, помноженная на боль, приносила облегчение. Взглянув на экран вифона, я развернула его к Мичу:

— Без двух минут полночь. Вино ещё осталось?

— По глоточку.

Вместе со вспыхнувшими четырьмя нулями на экране скакнула последняя цифра года.

— С Новым годом, Мила.

— С Новым годом, Мич.