Глава 11 · Ультиматум

Проснулась я после обеда от невесть откуда взявшейся тревоги. Это по началу мне показалось, как только открыла глаза, что тревога невесть откуда взялась. Но постепенно события предыдущего дня и прошедшей ночи распаковались в моей голове и все с этой тревогой стало ясно.

Я встаю с кровати и только накидываю халат, как в дверь стучат и тут же открывают.

На пороге стоит отец. Хмурый, словно вся тоска всех родителей мире воплотилась сейчас в его лице. Натурально трагизм чуть ли не театральный.

Я тут же понимаю, что намечается семейная драма и вся внутренне сжимаюсь.

— Нужно поговорить, Майя, очень серьезно нужно поговорить, спускайся в гостиную, пожалуйста.

Моего ответа он не дожидается, всем видом показывая, что и не нужно ему никаких ответов, и места для маневра у меня нет.

Послушно киваю, иду в ванну с однозначным желанием застрять там часа на четыре. Как бывало в детстве, когда я всеми силами хотела отсрочить родительское наказание, за очередную проказу.

Понимаю, что смысла в этом никакого нет и лучше наоборот поскорее все это закончить. Будь уже, что будет. Тем более я примерно представляю, что меня ждет.

Отец никогда не повышает голос, он же у меня дипломат, это мама может что-нибудь учудить, но в его присутствии она в основном молчит.

Голос он не повышает, но так может выкрутить мозги, что лучше бы орал. Обложит аргументами как волка красными флажками и попробуй побрыкайся.

Быстренько привожу себя в порядок. Надеваю спортивные штаны, футболку, кладу телефон в карман и спускаюсь в гостиную.

Вот она сцена из какого-то мелодраматического сериала прошлого века. Мама, папа, я. Напряжение в воздухе висит такое, что его можно потрогать. Папа ходит из угла в угол, сцепив руки в замок за спиной. Кажется, нервничает он сейчас больше, чем я.

Да, что там больше, я вообще не нервничаю. У меня сейчас только одно чувство — обреченности. И нервничать уже нет никакого смысла. Просто нужно как-то все это пережить.

— Присаживайся, дочь, — отец показывает на кресло.

Я слушаюсь, а он все продолжает мерить гостиную шагами.

В кармане вибрирует телефон. Пока отец собирается с мыслями, я открываю телеграм:

«Привет. Ну, что простишь придурка?», — пишет Шестов.

«Вот не до тебя сейчас», — набираю быстренько я и кладу телефон под бедро.

— В общем не буду ходить вокруг да около, дочь, давай на чистоту, — отец, наконец, перестает мельтешить и садиться на диван напротив.

— Давай, пап, — отвечаю я и чувствую, как снова вибрирует телефон.

— По поводу Николая. Мы с мамой надеялись, что, когда ты с ним познакомишься, все произойдет естественным образом. Договорились с Сазоновыми, что тебя возьмут на стажировку в Лондон. В общем ты понимаешь.

— Не очень, если честно.

— Мы не собирались тебя торопить с какими-то решениями, но как видится, естественным образом не получается.

— И потому, видимо, теперь все будет не естественным, — добавляю я.

— Не язви. Но если хочешь, можешь воспринимать так. Я думаю, ты понимаешь, как все устроено в нашем мире, — отец обводит взглядом гостиную, будто намекая, что наш мир ограничен стенами нашего дома. — Ты молодая женщина и рано или поздно нужно будет выходить замуж и рожать детей. Да! Не смотри на меня так. Как бы это не звучало, Лебедева не может выйти абы за кого. И абы кого в семью Лебедева никто не примет.

— Пап, — перебиваю я его. — Ты за окно глянь. Двадцать первый век на дворе.

— Мне все равно, что там на дворе, я говорю тебе как есть и как будет.

— Ну-ну, — ухмыляюсь я и беру в руки телефон.

«Что мне нужно сделать, чтобы реабилитироваться», — читаю я очередное сообщение от Шестова.

«Как там Галя?», — пишу я в ответ и снова убираю телефон.

— Давай посмотрим правде в глаза, — продолжает отец.

— Давай.

— Я почти уверен, что, если бы не кое-какой летчик, который непонятно откуда нарисовался, все бы у тебя с Николаем сложилось нормально.

Я дергаю бровью и с интересом смотрю на отца, пытаясь понять куда он хочет вывести этот разговор.

— Я понимаю, увлеклась, дело молодое.

— Да с чего ты взял? — не выдерживаю я.

— Да не видно, что ли, как вы друг на друга смотрели, — вмешивается мама, которая все это время сидела молча.

— Но больше обо всем этом говорит лоскут от твоего платья и его часы, которые он потерял, когда, видимо… — отец осекается, но тут же продолжает, — когда вы с ним.

Я чувствую, как лицо заливает краской, понимаю, ко всему, что это самая наглядная демонстрация того, что все было так, как думает отец и отпираться бессмысленно.

— Я ничего не буду говорить о том, что ты меня разочаровала таким поведением, здесь я могу понять, но сообщаю тебе совершенно однозначно, что на этом ваши отношения с этим, как его…

— Шестовым, — добавляет мама.

— Да, с Шестовым, на этом отношения ваши закончены.

— А разве это тебе решать? — я снова чувствую, как вибрирует телефон.

— А вот это хороший вопрос. Значит так. Либо ты едешь в Лондон, и мы с мамой будем надеяться, что сделаешь правильный выбор в отношении Николая, либо действуй как сама считаешь правильно, но тогда, можешь в дальнейшей жизни рассчитывать только на себя. И никакой поддержки от семьи не жди. Ни денег, ни помощи в карьере, да и достаточно ты взрослая, чтобы найти жилье, если можешь принимать самостоятельные решения.

«А вот это уже интересный поворот», — думаю я, а отец продолжает.

— Ну, давай представим, что ты свяжешь жизнь с этим летчиком, как ты вообще собираешься с ним жить?

Я не очень соображаю, с чего отец решил, что я собираюсь жить с Шестовым. Видимо, где-то в его мировоззрении застрял шаблон, что раз у нас с ним что-то было, теперь обязательно свадьба. Но мне настолько не нравится все к чему он ведет, что я не собираюсь разуверять его. Теперь мне интересно к чему это вообще приведет.

И дело здесь не в Шестове. Дело в том, что передо мной ставят вопрос выбора. Точнее вопрос отсутствия какого-либо выбора в принципе.

Это новая для меня парадигма. Я, конечно, всегда понимала — все, что имею это благодаря родителям, иллюзий я не питала. Но я никогда не думала, что это такой своего рода кредит, по которому мне однажды придется расплачиваться.

И если не сейчас — с Шестовым, так когда-то в будущем. Я уверена целиком и полностью, что никаких Коленек и им подобных в моей жизни не будет, как бы того не хотели родители.

А значит, это только вопрос времени, и все равно я окажусь рано или поздно ровно в такой же ситуации как сейчас. Потому и решать ее нужно прямо сейчас.

— Вот ты выходишь за него замуж, за офицера — человека подневольного, который сегодня здесь, а завтра его отправляют на другой конец страны, — прерывает мои размышления отец. — И вот вы живете в каком-нибудь захолустном городке на краю света, в гарнизоне. И хорошо, если дадут какую-нибудь свою площадь, а, может, и в общаге при части.

Я снова беру телефон и читаю сообщение от Шестова, пока отец рисует свою мрачную картину:

«Сейчас речь о нас с тобой», — пишет Шестов.

«А, что разве есть какие-то мы с тобой?», — отвечаю я.

— Денег у вас толком нет, — продолжает отец, — и как такая белоручка как ты со всем этим будет справляться. Ты же тепличное растение. Никогда ни в чем не нуждалась. Готовить даже не умеешь. А здесь мужика нужно кормить, обстирывать. Как тебе такая жизнь?

— Не такая я уж и белоручка, как ты говоришь, — мысленно я цепляюсь за свои самолеты.

Отец меня обезоружил. Я и вправду задумалась над его словами. Да, я привыкла к определенному образу жизни. Не сказать, что я боялась трудностей, но оспорить его было нелегко. Но для себя я отмечаю, что, если сама безо всякой помощи могу вскоре стать пилотом, значит я на что-то гожусь и уж с готовкой-то точно справлюсь.

— Ты ничего вообще не добилась сама к своим двадцати. Вообще ничего. Во всем тебе помогли мы с мамой. Не ухмыляйся! Может, ты тешишь себя иллюзией, что самостоятельна потому, что учишься на пилота?

В солнечном сплетении холодеет, я с удивлением смотрю на отца, он все-таки смог, наконец привлечь мое внимание настолько, что все остальное тут же вылетает из головы.

«Откуда он знает?», — спрашиваю я сама себя.

Я смотрю на маму и вижу, как у той брови ползут на лоб, а глаза от удивления и возмущения того гляди вылезут из орбит. Она, по всей видимости не в курсе того, о чем говорит отец.

— Не удивляйся. Конечно, я знаю. Ты правда думаешь, что у тебя хватило бы денег оплачивать эти уроки, полеты и все остальное? Все устроил я. Все оплатил я, зная о твоей одержимости. Хотелось тебе скрывать это, хотелось делать вид, что ты такая самостоятельная и сильная, что ж, я решил подыграть. Так, что и здесь, Майя, никаких твоих заслуг нет.

К горлу подкатил ком. Сейчас он по-настоящему меня зацепил. Зацепил за больное. Я стала припоминать, что действительно, как-то все с этими уроками гладко у меня шло. Индивидуальные занятие, везде зеленый свет. Неограниченное количество полетов. Я платила, конечно, но только сейчас, когда отец вскрыл карты, поняла, что тех денег, что я вносила хватить не могло по определению. Да и такое трепетное отношение ко мне со стороны летной школы и инструктора, откуда оно взялось.

И вправду настолько привыкла, что весь мир вертится вокруг меня и получаю все, что пожелаю, что приняла это как должное. Будто так и должно было быть.

Сейчас меня словно озарило — может и в том, что нас чуть не снес тогда Шестов на своем истребителе, виновата я, а инструктор взял на себя вину, чтобы меня выгородить. Такую замечательную, черт меня дери, ученицу, за которою папа платит столько, что проще выгородить ее, чем потерять золотую жилу.

Казалось, мой вымышленный мир прямо сейчас осыпается у моих ног, и в первые я вижу реальность такой, какая она есть на самом деле.

— И вот тут главное, Майя.

Я приготовилась получить очередной удар.

— Ты же понимаешь, что он-то — твой летчик, им и останется. Работа у него такая. А вот ты, вряд ли хоть когда-нибудь поднимешься в небо. Ты будешь обслуживать его и его жизнь. Или как ты думала? Тебе тоже истребитель выдадут? Или он со своей офицерской зарплаты тебе самолет купит? Или хотя бы оплатит аренду? Ты даже свое удостоверение пилота не получишь. Ничего, о чем ты мечтаешь у тебя не будет.

Слезы сами собой покатились по щекам. Отец пробил брешь в моей обороне, знал куда надавить и я, вдруг, увидела все его глазами.

— Но все может быть и по-другому. Совсем по-другому.

А вот эти слова меня взбодрили. Пробитую в обороне брешь тут же заполнило злостью. Я смахнула слезы.

— По-другому — это выйти за человека, к которому я не только ничего не испытываю, но от которого меня еще и воротит? Только бы все было по правилам? Чтобы все вписывалась в определенную систему ценностей и взглядов, так что ли?

— Не надо драматизировать, — вмешалась мама. — Чего ты накручиваешь? Я думала ты уже прошла стадию юношеского максимализма и можешь взглянуть на вещи трезво.

— А я, мама, и смотрю трезво. И поверить не могу в то, что вижу. Думали я испугаюсь вашего ультиматума? Что я боюсь потерять всю эту роскошь, комфорт и устроенность? Что я так уж хочу пойти по стопам отца, как вы там говорите? Блюсти традицию? Да плевать я на это хотела!

— Дочь! — отец впервые в жизни повысил на меня голос. — Не сделай ошибки. Я тебя в последний раз предупреждаю.

— Я поняла, пап, но вы с вашим Коленькой давайте как-нибудь без меня, ладно? Как ты сказал? Если так, значит дома у меня больше нет? Ну, тогда я пойду.

Я вскочила с кресла, схватила телефон и побежала к себе в комнату с твердым решением собрать какие-то вещи и убраться отсюда поскорее.

За мной в комнату влетела мама.

— Майя, это не шутки, отец тебя оставит без всего, что ты творишь?

— Справлюсь как-нибудь! — рявкнула я.

— Постой!

Мама подскочила меня обняла и прижала к себе. Меня всю трясло. Мне не хватало воздуха. Я задыхалась. И от того, что из этого дома будто выкачали весь воздух и от этих объятий. Я не выдержала и разревелась.

— Послушай меня. Жизнь сложнее, чем кажется, уж поверь мне. И она у тебя только начинается. Сейчас ты все видишь в черном цвете, но взгляни на ситуацию с другой стороны.

— С какой стороны, мам? — я освободилась от ее объятий. — Нет здесь никаких сторон. Я просто не хочу так и все тут, просто не хочу. Как это можно не понимать и как можно меня заставлять?

— Не кипятись. Хочешь сейчас уйти? Ладно, но давай сделаем так. Я поговорю с отцом, чтобы он пока не рубил концы. Попробуй, поживи так как ты думаешь хочешь жить. Посмотри, что из этого получится и уже потом примешь решение. Если скажешь, что тебя все устраивает и ты счастлива, пускай так и будет. И то, что сделает отец, в таком случае уже никак на твое счастье, не повлияет, верно?

Я кивнула.

— А если нет, если поймешь, что ошиблась, сможешь вернуться обратно. Но времени у тебя не много. Ты не знаешь эту сторону отца. Долго он ждать не будет. Не любит он, когда что-то идет не по его плану. Нельзя, чтобы прошло столько времени, когда ему уже будет все равно. А там, даже если захочешь все вернуть, он пойдет на принцип и тогда хочешь не хочешь, а обратно уже ничего не вернешь. Понимаешь меня?

— Понимаю. Но только поверь мне, я уйду не с той мыслью, что могу вернуться обратно. Если я уйду, значит все решения приняты. Отступать я не собираюсь. И уверенна, что справлюсь.

— Хорошо, думай так и поступай как знаешь. А я поступлю как знаю я и все равно поговорю с отцом.

— Как хочешь.

Я достаю из шкафа чемодан и начинаю скидывать в него шмотки.

И злость, и обида, и разочарование, все наваливается одновременно. Слезы льются не переставая. Я будто и вправду жила в какой-то стеклянной банке и сейчас стекло разбилось. Наверное, я слишком много о себе думаю. Но как это проверить, если не так, как я хочу сейчас сделать?

Как мне вообще понять кто я вообще? Сама по себе. Как я там сказала Шестову — кто ты без своего истребителя? Вот и мне нужно посмотреть кто я вообще такая без этого дома и покровительства родителей.

«Как-то поздновато ты, Майя, решила повзрослеть», — говорю я себе.

И все же, несмотря на злость и на то, что я готова была разрушить всю свою жизнь, все-таки закрался в душу червяк сомнения.

Наверное, это из-за того, что мама оставила для меня лазейку. Нет, я не собиралась ею воспользоваться, но решительности у меня поубавилось. Будто эта лазейка сводила на нет всю мою прыть. Словно мне подставили подножку, оставив возможность все вернуть обратно. Получалось так, что у меня появилось право на ошибку, но о какой тогда самостоятельности может идти речь?

Я закрыла чемодан, уселась на него сверху, закрыла лицо руками и задала себе вопрос, на который точно не могла сейчас себе ответить:

«И что же мне теперь делать?».