Глава 14 · То, что похоже на счастье

Мы встретились еще только через неделю. Шестов был уже в городе, но все решал какие-то свои проблемы.

Мои родители успели успокоиться. Видимо, они решили, что я перебесилась и смирилась, если по-прежнему нахожусь дома. Разговоров о Николае и о Лондоне не заводили, наверное, чтобы не подливать масла в огонь и не разжигать вроде бы уже утихший костер.

Я своего решения не отменила. Но поняла, что к этому делу нужно подходить более осознанно что ли. Я нашла решимости признаться себе, что боюсь в одиночку отправляться в свободный полет и ждала встречи с Шестовым.

Я была уверена, что от этой встречи все и зависит. Либо подтвердятся мои мысли, все эти размышления, что мучили меня две недели, либо наоборот и тогда вообще не будет никакого смысла дергаться.

И, конечно, Шестов не мог появиться так, чтобы не вызвать переполох в моем семействе и как раз в тот момент, когда к нам пожаловал Николай Сазонов.

Будто специально. Словно ждал максимально неудобного момента. Не предупредив меня, он подъехал к дому и стал сигналить. В этот же момент появилась машина Николая.

Самое утро. Отец еще дома. Все еще дома, и вот он — принц, ё-моё не на белом и не на коне.

Я выскочила из дома под осуждающими взглядами отца и матери. Вышла за ворота. Шестов машиной перегородил въезд и, в тот момент, когда появилась я из своей машины вышел Николай из своей Шестов.

Они только что молнии не метали друг в друга. Николай смотрел на Шестова с нескрываемым презрением, но и тот не уступал.

Оба уставились на меня, стоило мне появиться.

— Привет, Коля, — машу я ему рукой, нарочито небрежно, будто соседу по дачному участку и прыгаю в машину Шестова.

Он садится за руль, хлопает дверью, но трогаться с места не спешит. Словно дает Николаю прочувствовать всю прелесть ситуации. Одному двадцать два, другому тридцать, но оба ведут себя так, будто пубертатные юноши, а на меня смотрят как на приз. «Надеюсь, что не переходящий», — думаю я, и Шестов, наконец-то заводит двигатель.

— Куда мы едем, — спрашиваю я.

— Это сюрприз.

— Я в последнее время как-то с осторожностью стала относиться к сюрпризам.

— Тебе понравится. Я гарантирую.

— Ну, если гарантируешь.

Сегодня он не по форме. Белая льняная рубашка с закатанными рукавами, темные джинсы и кроссовки, темные очки. Я смотрю на его сильные руки на руле и мне хочется до него дотронуться. Будто срочно нужно убедиться, что Шестов реален.

Я ловлю себя на мысли, что смотрю на него иначе, чем прежде. С какой-то затаенной надеждой и словно оценивая этого человека. Прикидывая его возможности не только в небе, но и здесь — на земле.

После разговора родителей я всерьез задумалась над их словами, дескать я тепличное растение и не смогу о себе толком позаботиться. «Что, если они правы, — думала я. — Может, мне действительно нужно чтобы обо мне заботились, и заботились чуть больше, чем это обычно бывает. Насколько это неправильно ждать, что кто-то будет обо мне заботиться? Насколько это неправильно заранее возлагать на человека подобные надежды? А что могу я дать взамен?».

На этом последнем вопросе я крепко задумываюсь. Я могу спрятать за стандартное — могу дать любовь и нежность. Но разве это что-то уникальное. Только у меня такое есть и больше ни у кого? Конечно, нет.

«А я вообще способна дать эту самую любовь и нежность? — продолжала я себя пытать. — Еще несколько дней назад я извела себя тем, что вообще пыталась разобраться, что это такое — любовь, а теперь собираюсь ее уже кому-то давать».

— Ты задумчивая, молчишь, случилось что? — выдергивает меня Шестов из размышлений.

И в этот момент я четко понимаю, может, я и не знаю, что могу дать, но точно знаю, что давать не нужно. Не нужно взваливать на другого свои проблемы в первую очередь. И я не стала говорить ему ничего о стычке с родителями и об их ультиматуме.

— Да, все нормально, просто заморочилась чего-то, — отвечаю я невпопад.

Я вижу, что и Шестов не в своем привычном саркастически-издевательском настроении. Он тоже задумчив. Хмурится, играет желваками время от времени, словно реагирует на какую-то особо неприятную мысль.

Ему безумно идет эта суровость и сосредоточенность. И если бы я не думала о том, что сидеть всю дорогу и пялиться на него как-то неправильно, так бы и делала.

— Ты, я смотрю, тоже не особо разговорчив.

— Ерунда, — отвечает он.

И я понимаю, как, наверное, и он, что оба мы на самом деле сидим сейчас в этой машине с таким грузом нерешенных проблем, которые есть уже, что боимся даже думать о тех проблемах, которые маячат впереди.

И я не представляю, что должно сейчас случиться, чтобы сбросить с себя это состояние. Чтобы не висело в машине это напряжение.

Мне хочется залезть в его голову. Увидеть, прочитать, что он думает сейчас. Что он думает прежде всего обо мне и о нас. Если там вообще есть что-нибудь о нас.

Едем мы долго. Город уже давно остался позади. Небо стало выше, так всегда кажется, когда открывается простор. Мелькают раскрашенные в зеленое поля, проносятся лесопосадки и это немного умиротворяет.

Я не следила за дорогой и теперь не особо представляю, где именно мы едем. В каком вообще направлении выехали из города. Простора становится еще больше. Исчезают лесопосадки и по обе стороны только бескрайние поля.

В небе я вижу точку, двигающуюся в нашу сторону. Точка все ближе и вот над нами проходит легкомоторный самолет. Я с восторгом смотрю на Шестова.

То чувствует этот мой взгляд и улыбается.

Я понимаю, что это не сельскохозяйственный самолет и просто так взяться ему здесь неоткуда. Значит, где-то по близости аэродром.

— Смотри, — показывает Шестов.

Я вижу еще один самолет. Теперь сомнений нет, мы едем туда, где есть самолеты и один этот факт сразу меняет все.

Я уже не могу сдержать радости.

— Мы будем летать? — спрашиваю я, во все глаза глядя на него.

— Будем. Но это еще не сюрприз.

— Даже думать боюсь, что ты там задумал.

Вскоре мы добираемся до места назначения. Аэродромом это назвать сложно, но что-то типа того. Грунтовая взлетная полоса. Пара ангаров, добротный огороженный забором двухэтажный деревянный дом. Явно построен для постоянного проживания. Несколько легкомоторных самолетов, стареньких, но надежных. Видно, что за ними тщательно ухаживают. Все свежевыкрашенные.

Вижу, что стоит Як-52, на таком я летела, когда Шестов чуть не снес нас с инструктором. Здесь же вышка, вроде как наблюдательная. Вижу, что там стоит человек и смотрит во внушительный бинокль, куда-то в небо. Видимо, следит за теми двумя самолетами, что виделf в небе, пока мы ехали.

Мы выходим из машины. Шестов расправляет плечи будто скидывает с себя тот груз, что всю дорогу был на этих плечах пока мы ехали. Я потягиваюсь и вдыхаю этот незабываемый аромат теплого лета, травы, цветов с ноткой машинного масла и топлива. Самый лучший купаж для меня.

Человек на вышке замечает нас и спускается вниз. По походке и выправке, я отмечаю, что скорее всего военный в отставке. Не смогу сказать точно по каким именно признакам так кажется, но считывается интуитивно.

Ему лет пятьдесят, а может и больше. Выглядит для своих лет хорошо. Благородная седина на голове и в бороде. Темные глаза и густые брови. Немного лишнего веса, но он делает его не толстым, а скорее мощным.

— Смирно, товарищ лейтенант! — гаркает он и крепко обнимается с Шестовым.

Он поворачивается ко мне и спрашивает Шестова с доброжелательной улыбкой:

— Ну, что это твой пилот?

— Самый лучший пилот на свете, прошу заметить, — добавляет Шестов.

Я вспыхиваю, щеки начинают гореть. Но я не слышу в голосе Шестова привычного сарказма. Как и в вопросе ранее не услышала насмешки, хоть и понимала, что это своего рода шутка.

— Александр Александрович, — он протягивает мне руку, и моя ладонь утопает в его огромном кулачище. — Можно Сан Саныч.

— Майя, — представляюсь я в ответ и добавляю, — я пока еще не пилот. Учусь. — улыбаюсь, не зная куда деваться от смущения.

— Что значит — не пилот? Пилотом, как известно, рождаются, — хохочет Саныч. — Лучший пилот на свете говоришь, что, неужели лучше тебя? — спрашивает он уже у Шестова.

— А то! — отвечает Андрей.

— Так! Хватит уже, — деланно сержусь я.

— Ну, пойдемте, молодежь, покажу вам вашего красавца.

Я смотрю на Шестова с немым вопросом и замирающим сердцем, подозревая, что сейчас и случится тот самый сюрприз.

— Мой наставник, — Шепчет мне на ухо Андрей. — Преподавал у меня в летном. Все, что знаю и умею, все благодаря ему. Саныч мне как отец.

Я хотела спросить Шестова про его настоящего отца, но решила, что будет не к месту. Чувствовала, что здесь у Андрея все непросто.

— Уже не служит? — спрашиваю я.

— В отставке. Ранение. Неудачно катапультировался. Но с небом не расстался. Это его летная школа.

— Это он мне часы свои подарил. А ему, его отец еще. Тоже летчик. Погиб в Великую Отечественную.

Шестов показывает мне свои старенькие часы на руке и мне становится совестно за тот мой нелепый подкол.

— Арабские часы ты принципиально носить не будешь, теперь понимаю.

— Да не часы это, а люстра какая-то бриллиантовая. Да и нет их уже.

— Куда подевал?

Шестов не отвечает и только лыбится своей белозубой улыбкой.

Саныч подводит нас к самолету — тот самый Як-52, который я заметила раньше.

— Ну, вот! В идеальном состоянии. Покрашен, напомажен и готов к бою.

— Он твой, — говорит Шестов и продолжает сиять улыбкой, будто кот, нализавшийся сметаны.

— На весь день? — подпрыгиваю я от радости.

— Навсегда. Подарок. Сюрприз помнишь?

Я замираю на месте не в силах осознать, что только что сказал Шестов. И, кажется, забываю дышать, не веря в происходящее.

— Как это? — никакого другого вопроса мне в голову не приходит.

— Вот так это, Майя. Мир, как говорится, не без добрых арабов.

«Вот куда он часы арабские дел», — понимаю я.

— Сумасшедший!

Я бросаюсь ему на шею и если сейчас здесь есть кто-то сумасшедший, так это на самом деле я. Я вишу у него на шее и покрываю его лицо поцелуями.

— Спасибо, спасибо, спасибо! Андрей!

Он обнимает меня за талию и крепко прижимает к себе. Через его плечо вижу, как смущенно отворачивается Сан Саныч.

Я впиваюсь в губы Шестову, все мои тревоги улетучиваются разом. Все становится не важно. Важно только то, что происходит здесь и сейчас. В этот момент я поняла, что это мгновение нужно как следует прочувствовать и запомнить. Насладиться этим чувством. Рассмотреть все его оттенки, запомнить все краски. Ведь это так похоже на то, к чему люди стремятся всю жизнь. Это так похоже на счастье!