Глава 15 · Ярче звезд

У Сан Саныча нашлось все необходимое.

Мы облачаемся в летные комбезы. Я забираюсь в кабину спереди, Шестов в кабину позади. Я волнуюсь, но только немного, как перед любым полетом. Не сомневаюсь, что справлюсь, но даже если что, управление дублируется, и на Андрея я полагаюсь целиком и полностью.

Разбег и самолет отрывается от земли. Небо принимает нас в свою бездонную синь, а все заботы остаются на земле, которая с каждым мгновением проваливается куда-то вниз.

Мне хочется визжать от восторга. В этот момент я понимаю почему человек всегда стремился в небо. Может, на самом деле мы все когда-то умели летать, а к земле были пригвождены в наказание? И оттого смотрим в небо с неизбывной тоской. Не потому, что оно кажется нам непостижимым и загадочным, а потому, что подсознательно помним — это на самом деле наш дом.

Только вернуться нам в этом дом не суждено. Разве только на время.

Так я и чувствую себя сейчас. Я дома.

— Давай еще немного выше, — слышу я в наушниках голоса Шестова и немного тяну штурвал на себя.

Когда летала с инструктором, я всегда мечтала когда-нибудь остаться в кабине одной. Чтобы лететь по своему разумению. Так как хочу я. Но сейчас мне хорошо и от того, что Андрей здесь со мной.

Полная гармония. Словно только так и должно быть. Он не берет управление на себя, дает мне насладиться полетом. Я только иногда чувствую легкие корректировки штурвала и его бархатный голос, объясняющий, что именно он делает и зачем.

Я никак не могу привыкнуть к мысли, что это большая железная птица теперь моя. Ее, конечно, придется оставить здесь. Самолет на городской парковке не припаркуешь. Но зато теперь всегда буду знать, что эта птица у меня есть.

— Немного покрутимся? — спрашивает Шестов.

Вместо ответа я делаю «бочку» и выравниваю полет.

— Отлично! — слышу я искренний возглас удивления. — Идеально выполнено.

Его одобрение сейчас дорогого стоит.

— Больше не думаешь, что женщине за штурвалом не место? — спрашиваю я с ехидством в голосе.

— Я и не думал, надо же было тебя позлить.

— Шестов!

— Лебедева!

— И что за радость меня злить?

— Ты смешно дуешь губы. Так, давай петле научу.

Сердце уходит в пятки, но отступать я не собираюсь.

— Следи за движениями штурвала и отслеживай скорость, при заходе она должна быть не меньше трехсот километров в час, в верхней точке не ниже ста сорока километров в час и на выходе двести шестьдесят километров в час.

— Поняла!

— Штурвал на себя.

Я тяну штурвал на себя, самолет послушно задирает нос идет вверх, земля переворачивается.

— Уиииии! — ору я от восторга.

— Держи штурвал.

— Держу!

Самолет проходит верхнюю точку.

— Следи за креном, убирай наддув, — Шестов держит руку на пульсе.

Я все выполняю точно, как он говорит. Перегрузка хоть и вдавила меня в кресло, но разум не помутился, и я целиком отдаю отчет своим действиям.

— Все четко! — я слышу искреннюю радость за меня в голосе Андрея.

Мы продолжаем полет и только сейчас я чувствую, что меня потряхивает от выброса в кровь адреналина.

Я захожу на посадку. Возвращаться на землю не хочется, но с этим ничего не поделать.

От адреналина и впечатлений от полета меня все еще потряхивает, а сердце никак не может успокоиться. Оказавшись на земле, я чувствую, как дрожат колени. Шестов только улыбается, я понимаю, что после его истребителя для него впечатления от полета примерно такие же, как от пешей прогулки.

Но все равно его стальные глаза блестят. Все же он получил что-то от этого полета. Какую-то свою радость.

Если что-то и могло сделать нас ближе, так только то, что произошло сейчас. Словно там в небе мы и сами стали воздушными. Тела потеряли свою плотность и души вырвались наружу. И как перемешиваются воздушные массы, проникают друг в друга, так и наши души на одно мгновение стали чем-то единым.

И, хотя сейчас — на земле, тела снова стали плотными, а души вернулись на свои места, каждая взяла себе частичку другой. И от этого уже никуда не деться.

Мне казалось, когда я смотрела на Андрея, что и он чувствует это. Невозможно все это объяснить, это можно только почувствовать.

После полетов нас ждал по-деревенски накрытый стол: вареная картошка, сдобренная сливочным маслом, зеленым луком и укропом, бочковая селедка, малосольные огурцы в общем все, что подразумевает под собой запотевший графинчик чего-нибудь горячительного.

Я уже и не помню, когда ела вот такую простую, но соблазнительную еду. В животе тут же заурчало.

Мы сели за стол и Сан Саныч, тоже поначалу усевшись, вскочил, хлопнув себя по колену:

— Забыл!

Он вернулся с тем самым запотевшим графинчиком, который непременно должен был быть здесь.

— Андрей, тебе не предлагаю, знаю — не пьешь. Или что-то изменилось? — он смотрит на Андрея с толикой надежды.

— Не, Сан Саныч, ничего не изменилось, — отвечает Андрей.

— Тогда тебе квас. А вы, Майя?

— А что там? — я показываю на графин.

— Как учил Михаил Афанасьевич Булгаков, разве можно предлагать даме что-то кроме чистейшего спирта? — Саныч глянул на меня так серьезно, что я и правда верю, что он собирается потчевать меня спиртом.

— Я, наверное, отка…

— Шучу, Майя, настойка у меня тут, собственного приготовления, замечательная штучка получилась, — не дал он мне договорить.

Я гляжу на картошечку, на селедку, сглатываю слюну и решаюсь:

— А давайте.

— Наш человек! — Саныч ставит передо мной рюмку. — Ну, молодежь, за небо что ли⁈

Я цепляю на вилку картошку вместе с селедкой и опрокидываю в себя рюмку. Тепло разливается по телу. И в этом тепле я чувствую, как растворяются тревоги последних дней. Словно во мне переключили какой-то рубильник. Тут же ударяет в голову, и я уже не в силах смотреть на все эти вкусности, накидываюсь на еду.

Дальше Саныч употреблял один. Мне не хотелось пьянеть. Я хотела впитать весь этот день в себя, запомнить каждую деталь. Словно боялась, что такое больше никогда не повторится.

— Ну, какие, Андрей у тебя планы? Как служба?

Саныч разрумянился и стал еще более разговорчивым.

— Да как служба, как всегда, — отвечает Шестов, как мне показалось — нехотя.

— Ну, ясно. В общем чудишь по-прежнему.

Мне показалось, что Саныч чуть не спросил Шестова про Галю, но вовремя осекся. Меня обдает волной холода. Я уже и забыла, что она вообще существует. Но вот вспомнила. И сразу будто солнце зашло за тучу.

Андрей тоже отследил этот момент. Но я не заметила, чтобы он по этому поводу расстроился или хотя бы испытал неудобство. Вообще ничего. Что тут же меня цепляет.

«Уж не собирается ли он на два фронта разрываться?», — проскакивает в моей голове мысль.

Разговор плавно уходит в сторону и вот они уже обсуждают мало для меня понятное — армейское.

Один только вывод для себя я делаю, в надежде, что правильно считала настроение Андрея. Совсем не гладко у него идут дела. Настолько негладко, что всерьез его тревожит.

Эта тревога передается и мне. Я вдруг поняла, что возможно сегодня тот день, когда его проблемы уже не только его проблемы, но в какой-то мере и мои.

Я поглядываю на Андрея, а сама думаю: «Как это — быть с ним? Быть с ним всегда. Не только в полете. Каждый день быть с ним. Засыпать и просыпаться, жить обычную человеческую жизнь. Сможет ли он и правда обо мне позаботиться?».

В свете этих мыслей, мне его сюрприз с самолетом видится безрассудным. Поступок не мужчины — мальчишки. С другой стороны, я поражаюсь в этот момент тому, куда уводят меня мысли. Я думаю о том, что на эти деньги он бы мог первое время подстраховать нас. Я вдруг поняла, что всерьез думаю о том, что собираюсь жить вместе с ним.

Еще ничего не произошло, в том смысле, что не было на этот счет никаких разговоров. Он ничего мне не предлагал. Я ничего не предлагала ему. Но во мне образовалась какая-то непонятная уверенность, что так и должно быть и так и будет.

И вот я уже измышляю не только то, как он должен был распорядиться деньгами с этих проклятых арабских часов, но и чуть ли не обустраиваю наш быт в подробностях.

«И откуда это только в тебе, Майя», — я трясу головой, чтобы вытряхнуть уже эту дурь. Но дурь, только потому что, как мне кажется, слишком уж забегаю вперед.

И тут же в душу закрадывается сомнение и страх: «А если ничего не будет. Полетали и все. И мне нужно будет возвращаться домой. А там, мать их: традиции, обязанности, расписанная на годы вперед жизнь и долбанный Коленька со своей чертовой Англией? Что я делать-то буду?».

Мне резко захотелось еще выпить настойки, но я сдержалась. Цапнула только еще кусок селедки с тарелки.

Ме настроение, наверное, читалось на моем лице. Шестов это замечает и когда Саныч куда-то отлучается, спрашивает:

— Все хорошо, Майя? Какая-то ты мрачная. Скажи, если, что не так.

Мне хочется высказаться. Сказать, что все вообще не так, но я понимаю, что поддалась настроению и слишком уж закопалась в себе. А этот чудесный день уже плавно перетекает в вечер. И только от меня зависит каким этот вечер будет. Чудесным продолжением чудесного дня, или окажется наполненным мрачниной грядущего будущего.

— Все хорошо, — я искренне улыбаюсь ему, в полной решимости не думать больше ни о чем кроме того, что происходит здесь и сейчас.

Он смотрит на меня и в этом взгляде я замечаю то, чего раньше не видела. Его стальные глаза будто уже и не стальные, они лучатся теплом. Он никогда не смотрел так на меня прежде. От этого взгляда у меня замирает сердце и перехватывает дыхание. Не знаю, может, он прочитал все мои дурацкие мысли, но именно сейчас, когда мне это больше всего нужно, он берет мою руку и тихо произносит:

— Не волнуйся ни о чем. Все будет хорошо.

С Санычем мы просидели до самой ночи. Моя хмурость улетучилась, и я сама не заметила, как в разговорах пролетело время.

Он проводил нас до гостевого дома, где мы с Андреем могли переночевать. Осознание того, что я проведу ночь с Шестовым пришло ко мне только в тот момент, когда Саныч оставил нас.

Мы оба будто не решались войти в дом и сели тут же на крыльце, уставившись в усыпанное звездами небо.

Совершенно непонятно откуда взялась эта стеснительность что ли. У нас уже был секс, да еще какой — жаркий, животный, бесстыдный. И вот мы будто два подростка, которые не знают, что друг с другом делать, сидим рядышком на крыльце, словно боимся остаться наедине.

Но я чувствую, что в этом что-то есть. Какое-то нарастающее напряжение. Эта недоговоренность и взаимная нерешимость постепенно заводит меня. Мне хочется, чтобы он прикоснулся ко мне. Мне хочется прикоснуться к нему.

Не как тогда в ангаре — накинуться друг на другу, нет, хочется, чтобы все происходило медленно. Чтобы прочувствовать каждое мгновение. И, конечно, все должно начаться с легкого прикосновения и поцелуя.

Андрей поворачивает ко мне голову. Я смотрю на его губы. Он убирает мне прядь волос за ухо, у меня тут же напрягаются соски, истома и томления разливаются по телу. Его губы все ближе, я делаю движение на встречу. Он проводит ладонью по лицу, по шее, я приоткрываю губы, и оба мы проваливаемся в такой долгий и нежный поцелуй, что кажется, даже звезды на этом черном небе разгораются ярче, дивясь тому, что там на земле происходит что-то, что ярче самих этих звезд.