Глава 18 · Земное притяжение

Первую неделю, пока ждала Шестова, я почти не выходила из гостевого дома. Лежала в лежку. Ощущение было такое, будто все разом обессмыслилось.

А когда все же выходила, подолгу сидела на крыльце и смотрела в небо, следа за полетами самолетов, на которых учились пилотированию ученики Сан Саныча.

Саныч старался как-то меня развлечь, но особо в душу не лез. Будто понимал причины моей тоски, но каждый раз, когда пытался со мной поговорить и как-то отвлечь, смотрел с хитрецой. Будто что-то задумал.

И вот в один из дней, оказалось, что действительно задумал, да такое, что единственное могло привести меня в чувство.

Я, как всегда, сидела на крыльце и следила за нарезающим круги самолетом и даже не заметила, как подошел Саныч.

— Доброе утро, — здоровается он, я и вздрагиваю от неожиданности.

— Доброе, Сан Саныч.

— Ты же не сдала на самостоятельный допуск к полетам, верно?

— Угу, — киваю я.

— Так пошли сдавать.

Я вскакиваю на ноги, не до конца веря в происходящее.

— Но я же…

— В другой летной школе твои документы, были, ага, я забрал и все переоформил, теперь я твой инструктор.

— Уииии, — визжу я и бросаюсь ему на шею.

— Вот егоза, так, слезь с меня. Готова прямо сейчас?

— Еще бы!

Когда я сажусь за штурвал, а Саныч устраивается в кабине моего Як-52 позади меня, едва успеваю посмаковать это ощущение — мой самолет. Тут же холодеет в солнечном сплетении, а ладошки потеют. Я вспоминаю, что на экзамене инструктор будет молчать. Он не станет ничего подсказывать и вмешается только если… «А никаких „если“ не будет», — успокаиваю я себя и завожу мотор.

Когда винт делает первые обороты, все мои тревоги уходят. Сердце успокаивается, берет ровный темп. Я оглядываюсь на Саныча. Тот сидит с блокнотом на коленях с ручкой в руке. Приготовился отмечать мои ошибки. Он молча кивает, и я вывожу самолет на взлетку.

Самолет катится по полосе, двигатель набирает обороты, я тяну штурвал на себя и шасси отрываются от земли.

Земля проваливается вниз и расчерчивается прямоугольниками. Небо принимает меня в свою синеву, и я начинаю набирать высоту.

Сегодня никаких вольностей. Все четко по инструкции с выверенной последовательностью действий. Строго по маршрутному листу, составленному Санычем. Нужно показать уверенное пилотирование, умение обращаться с радиосвязью, аэронавигацией, полет по приборам, имитация аварийной ситуации.

В какой-то момент сердце ухает в живот. Я вдруг понимаю, что все алгоритмы действий вылетели у меня из головы, но тут же успокаиваюсь. Руки сами делают все, что нужно. На автомате, словно кто-то меня запрограммировал.

И я даю волю мыслям, которые навевает мне небо и сам полет. Я слышала когда-то такое выражение — «небо — это свобода» и всегда оно мне нравилось. Но сейчас, когда эта фраза снова пришла на ум, меня это озадачило.

Я не могу навсегда остаться в небе, а значит не могу быть свободной всегда. Земное притяжение — это не только гравитация, и не только она пригвождает человека к земле. Еще и весь груз ежедневных забот, обязанностей, взаимоотношений, трагедий, боли и, если повезет — с редкими проблесками счастья.

А счастье и есть та подъемная сила, что отрывает человека от земли. Но если для того, чтобы подняться в небо на самолете нужно набрать скорость, на земле для начала нужно хотя бы отрастить ментальные крылья. Наверное, недаром говорят, что счастье окрыляет.

«Как продлить мгновения счастья, чтобы они были уже не мгновениями, а чем-то продолжительным и были достаточно растянуты во времени, чтобы это можно было сравнить с набором скорости для взлета?», — думала я.

Я думала о Шестове и понимала, что крылья может и отращу сама, но, чтобы взлететь мне нужен мощный надежный мотор. Может ли им стать Шестов, если сам он всеми силами отращивает крылья? Хватит у него сил и на меня, и на себя? У меня на двоих сил не хватит точно.

«Почему я не могу полностью отдаться своему чувству, — мучила я себя, — почему столько условностей, откуда эти сомнения?». Вопросы были справедливы. Если бы я так же терзала себя каждый раз перед полетом: что, да как, да почему — я никогда не смогла бы поднять его в воздух.

Но я долго училась тому, чтобы однажды взлететь на самолете, а вот тому, что ждет меня впереди я ни училась. У меня не было инструктора, который подскажет, что и как. У меня нет никакого опыта. Это, как если бы я, понятия не имея, что делать, вдруг сразу оказалась в кабине летящего самолета. Сколько бы я протянула прежде, чем рухнуть с небес на землю и разбиться?

Пока я оставалась одна в гостевом доме гостеприимного Саныча одна без Шестова, я успела немного прочувствовать разницу между тем, как жила в родительском доме на полном обеспечении и тем, как живется самостоятельно. А ведь это даже не было в полной мере самостоятельной жизнью. Мне не нужно было у Саныча готовить еду, заботиться о том, чтобы эта еда вообще была. Так, некоторые мелочи, но даже этих мелочей мне хватило, чтобы крепко задуматься о своем положении.

Я даже успела разозлиться на Шестова за то, что он оставил меня одну. И такое будет постоянно. Я очень часто буду оставаться одна, когда его будет у меня отбирать служба.

«И как мне с этим справляться?», — приговорила я себя этим вопросом.

Мне резко захотелось оказаться дома. В своей уютной комнате. В доме, где на самом деле нет никогда никаких для меня значимых проблем. Все решается само собой без всякого моего участия. И даже будущее прозрачное, ясное с четким алгоритмом действий, которые можно, как и в этом полете сейчас, выполнить на автомате.

Мне стало грустно от того, что там меня ждет моя красная «пуля». От того, что там у меня есть все, а здесь, кроме этого самолета нет вообще ничего. Но самолет останется на своем месте, с собой его на заберешь. Еще у меня есть Шестов, у меня есть мое огромное чувство, которое с каждым днем становится все сильнее. Но ни то, ни другое нельзя запереть, чтобы не улетучилось. Ни то, ин другое никогда не будет статичным, чем-то таким, что не меняется во времени. А как оно все может измениться, мне даже не хочется думать.

И когда сомнения одолели меня окончательно, я вспомнила кое-что еще, что ждет меня дома. Одно маленькое, черт его задери, условие пребывания в том мире — Коленька Сазонов. А если не Коленька, так другой какой-нибудь подобный экземпляр.

От одной мысли обо всем этом меня передернуло, словно я глотнула прокисшего молока.

Я начала снижение, заходя на посадку.

Когда я оказалась на земле и выбралась из самолета, первое, что пришло в голову: «Я не помню полета».

Ни полета, ни привычного восторга — ничего. Будто я проехала на машине по дороге из пункта А в пункт Б. Все, что я обычно испытывала, когда оказывалась в небе забрала земля и ее притяжение. И земля эта, и притяжение были только в моей голове, но и этого хватило, чтобы лишить меня неба.

На глаза навернулись слезы.

Саныч довольный подошел ко мне:

— Ну, что, Майя, блестяще! — говорит он и улыбается так, будто сам только что сдал этот экзамен.

Но я даже не смотрю на него. Я смахиваю слезу.

— Ты чего? Все замечательно, ни одной ошибки. Отправляю твои документы в росавиацию и жди лицензию. Поздравляю!

Я натянуто улыбаюсь. Саныч смотрит на меня с недоумением.

— Ничего не понимаю, — он разводит руками.

— Все хорошо, Сан Саныч, спасибо вам огромное. Я пойду к себе, ну, то есть туда, — я показала на гостевой дом.

— Ну, ладно, конечно, — Саныч и сам расстроился из-за моего настроения и сделал еще одну попытку вернуть ситуацию в нужное русло, — ты это, давай не кисни. Вечерком нужно отметить это дело. Возражения не принимаются.

— Хорошо, — я согласилась только для того, чтобы поскорее остаться в одиночестве. Да и расстраивать этого добряка мне не хотелось.

Я захожу в дом, закрываю за собой дверь и щелкаю замком. Впервые за все это время здесь я запираюсь. Будто не от кого-то конкретно, а от всего мира разом. Чтобы он не проник за стены этого дома, не навалился и не раздавил меня окончательно.

Я бросаюсь на кровать больше не в силах сдерживать слезы и начинаю рыдать в голос.

Все не так, все вообще не так. Обиднее всего, что только что за последние дни сбылось сразу две мои заветные мечты: я получила свой самолет, я сдала экзамен, но ничего из этого меня не радует.

«Боже, Шестов, да где тебя носит! Возвращайся скорее, пока я глупостей не наделала!», — сказала я в подушку и рыдания превратились в натуральную истерику.

К вечеру я почти пришла в себя. Как минимум — успокоилась. Но я чувствовала — изменилось во мне что-то. Словно переключился какой-то тумблер. Сначала, я не могла понять, что это за новое ощущение. Вроде бы оно дарит спокойствие. Появилась сосредоточенность. Мир уже не казался таким враждебным как несколько часов назад. Но все это не от того, будто я разобралась со своими заморочками или что-то осознала.

Внезапно исчезла легкость, которую раньше я в себе и не осознавала. И вот когда эта легкость ушла, я с сожалением отметила, что она во мне была. И вместе с этим я, похоже, заземлилась.

Разум был ясным и тем не менее работал словно его загрузили какой-то сложной задачей, на решение которой ему приходится тратить больше половины всех своих ресурсов. И задачу он эту будет решать очень долго. Так долго, что на это, возможно, уйдет вся оставшаяся жизнь.

В общем сама жизнь теперь стала для меня задачей, которую нужно решить. Меня это устраивало на текущий момент, вот прямо сейчас, вроде бы устраивало. Но в этой запертой комнате моего разума, где я оказалась, все же блуждал легкий сквознячком, показывающий своей прохладой выход из этой комнаты.

Я не хотела поглядывать в сторону этого выхода, но мне нравилось осознавать, что он есть.

Сан Саныч подготовился на славу. Я только сейчас поняла, когда вошла к нему в дом, что ничего не ела с самого утра. От запахов снеди на столе слегка закружилась голова. Я глянула на запеченного гуся и подумала, что, если половина вот этой туши сейчас немедленно не окажется в моем желудке, я начну убивать людей и разрушать города. А вон тот салатик тоже пожалуйста сюда, пока не началось. И, что-то там еще? Картошечка? Прекрасно.

Саныч уже сидел за столом с неизменным запотевшим графинчиком в руках. Я вжала голову в плечи, вспомнив эту его настойку, от которой может запросто отлететь чердак, но выдохнула, когда увидела на столе еще и бутылку красного вина. К счастью, Саныч позаботился и решил не испытывать меня настойкой.

— Садись уже, пока не остыло!

Упрашивать меня было не нужно.

После того как наелась, а благодаря бокалу вина мир немного ослабил свою хватку на моем горле, я спросила у Саныча.

— Сан Саныч, а как у Андрея отношения с родителями?

Вопрос был спроецирован моей ситуацией с моими родителями. Видимо, опасаясь, что дам слабину, если Шестов не появится в ближайшие дни и убегу домой, я хотела найти здесь точки пересечения.

— Он не говорил? — спрашивает Саныч.

— Нет, да я и не спрашивала.

— Так детдомовский он.

Эта новость меня огорошила. Мне как-то враз стало совестно за свою недавнюю слабость и упаднические настроения.

«Да, Майя, не знаешь ты ничего о жизни. И правда — тепличное растение. Трудности у тебя говоришь? С родителями, говоришь у тебя проблема? Выбор сложный перед тобой. Ну-ну. Давай. Продолжай», — проносится в голове и вот я уже смотрю на всю ситуацию немного под другим углом.

И не все так уж и страшно. Но только завтра я смогу по-настоящему понять, что здесь на меня повлияло — слова Саныча или все-таки бокал красного.

Как бы оно там ни было, сегодняшним вечером мне дышится легче, а завтра… завтра и решу, что будет завтра.