Глава 19 · Запаха лаванды

Первое, что меня напрягло, когда мы с Шестовым вышли из его машины у подъезда дома, где нам теперь предстояло жить — беседка неподалеку. Уже ранним утром там восседало четыре персонажа, самой, что ни на есть омерзительной наружности — трое мужчин и женщина. Хотя женщиной этой существо назвать было сложно.

На столе перед ними стояла пустая и уже початая бутылка водки. Мутные огрызки какой еды. Даже с расстояния, мне показалось, что до меня донесся запах бомжатины.

Сам дом представлял из себя убитую хрущевку, в подъезд которой мне не очень-то хотелось заходить. Шестов будто на все это не обращал никакого внимания. Скрипя зубами, я вошла в подъезд вслед за ним.

Мы поднялись на второй этаж. Я почему-то была уверена, что как только он откроет дверь, оттуда на меня пахнет чем-то похожим на запах из беседки. Но все обошлось. Запах здесь, конечно, был, но это запах общей ветхости квартиры и, что-то еще, напоминающее о старости и увядании.

Наша однушка оказалась чистенькой и вроде бы даже есть все необходимое, но все какое-то уставшее. Будто из прошлого — двадцатого века. Поскрипывали половицы на полу. Немного подтекал кран на кухне. Скрипели дверцы шкафов, пластиковое окно не работало как ему положено. Не фиксировалось на проветривание.

Я зажмурилась, в надежде, что, когда открою глаза это ужасное наваждение исчезнет, и я окажусь в месте поприличнее. Но все осталось на месте.

Я присела на кухне на стул. Шестов, казалось, был доволен.

— Могло бы быть и получше, но это временно. Переберемся в хоромы, но позже.

Я киваю и натянуто улыбаюсь.

— Не нравится? — спрашивает Шестов.

— Даже не знаю, как сказать.

— Ну, ясно, — я вижу, что хорошее настроение Шестова как рукой снимает.

— Не важно, Андрей, главное, что мы здесь одни.

Он садится на стул напротив меня и берет мои руки в свои.

— Я знаю, что ты к такому не привыкла. Дай мне немного времени, я все разрулю.

— Знаю. Все нормально. Главное, что ты рядом.

Он подносит к губам мои руки и целует.

— Я здесь ремонт сделаю, будет хорошо.

Я встаю, подхожу к окну. И, конечно, оно выходит во двор, как раз на ту самую беседку, где в вертикальном положении осталось только трое. Животное, которое я зачем-то назвала женщиной, валялось под столом в какой-то луже, и я даже думать не хотела о происхождении этой лужи.

— Еще бы вот эту реальность за окном кто-нибудь отремонтировал, — говорю я тихо, но Шестов меня слышит.

Во дворе разбитый асфальт, кривая, словно в нее попал снаряд — детская площадка. Неподалеку светится вывеска продуктового магазина. На детской площадке сидит вполне приличная мамаша, на качелях качается девочка. И такая тоска в глазах этой мамаши, что у меня самой защемило сердце.

Я трясу головой, словно сбрасывая наваждение: «Боже, как я вообще оказалась в этой параллельной реальности?», — проносится в голове.

У Шестова в кармане звонит телефон. Он отвечает на звонок, слушает и смотрит на меня.

— Понял, — говорит он, — есть. Так точно.

Он отбивает звонок и смотрит на меня глазами полными отчаянья.

— Мне нужно на службу.

— Ты же сказал тебя на сегодня отпустили.

— Отпустили. Но вот так. Ничего не поделаешь.

— Ты не можешь меня сейчас здесь одну оставить! — я чувствую, как меня начинает потряхивать. — Не сейчас, понимаешь? Завтра, но только не сегодня!

— Я должен, Майя. Служба.

По моей щеке катится слеза. Я стискиваю зубы. Даже не разобраться, что именно сейчас чувствую: и обида, и отчаянье, и злость и невесть откуда взявшееся чувство несправедливости.

— Андрей…

— Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Потерпи, пожалуйста.

Он быстро собирается и уже в дверях виновато и не смотря мне в глаза произносит:

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, Андрей. Очень люблю. Пожалуйста, возвращайся быстрее, я тебя умоляю.

Я закрываю за ним дверь, и сползаю по стене на пол. Обхватываю колени руками и пытаюсь не разреветься. Но слезы все равно катятся по щекам. Ничего поделать я с собой не могу. Мне почему-то становится так жалко себя, что хочется выть и скулить.

«Ну, уж нет, — решаюсь я, — скулить и выть не вариант!».

Я вскакиваю, иду в ванную, здесь беру пластиковый таз, ставлю в ванну набрать воду. Нахожу тряпку и бросаю в таз.

«Как там говорится? Хочешь привести мир в порядок — начни со своей квартиры хотя бы», — думаю я.

Не знаю сколько прошло времени, но остановилась я только когда окончательно выбилась из сил. Я отмыла каждый уголок в этой халупе. К счастью, здесь нашлась бытовая химия.

Я прогнала запах старости, все вымела и вычистила и без сил уселась на кровати. Я глядела на свои руки, кожа на которых стала похожа на ту половую тряпку, которой я орудовала.

Теперь нужно было разобраться со скрипучим шкафом в комнате, куда я собираюсь положить свой нехитрый скарб.

Я вспомнила свой гардероб в родительском доме и снова на глаза навернулись слезы. Не то чтобы я была шмоточницей, но сейчас мне особенно не хватало всех моих платьев и туфель.

Да что там платя и туфли! Мне не хватало здесь вообще всего!

Шкаф был пустой. Когда я открыла дверцу на меня пахнуло жутким спертым запахом старой лаванды и антимолью. «Нет, складывать я сюда ничего не буду, провоняет», — решила я.

В шкафу на полке я заметила толстый фотоальбом в обложке, обтянутой бархатом. Пыльный, тяжелый и какой-то монументальный.

С альбомом я снова уселась на кровати. Я открыла первую страницу. С черно-белой фотографии на меня смотрела девушка примерно моих лет. В легком платье в цветочек: такие же светлые волосы как у меня, цвет глаз на такой фотографии не увидеть, но светлые. Она стоит во дворе дома и по некоторым признакам я понимаю, что это двор этого дома, где я сейчас нахожусь. Только дом еще в порядке, не выглядит так, будто пережил все войны мира. Во дворе много детей на детской площадке и нет той беседки, которая приютила бомжатину.

Совсем другой мир. Кажется, что в том мире даже воздух был другим — более плотным, почти осязаемым.

Я переворачиваю страницу и здесь девушка уже с парнем. Тот вихрастый, лучезарная улыбка и глаза с чертовщинкой. На следующей фотографии они же, парень уже в военной форме, девушка рядом с ним сияет. Я понимаю, что она счастлива. Не смогла бы объяснить по каким признакам это становится ясно. Просто ясно и все.

Я смотрю на погоны — лейтенант. «Как Шестов», — думаю я и в груди появляется холодок. Слишком уж как-то все символично для меня в этом альбоме.

Я листаю дальше. Несколько свадебных фотографий. Здесь, наверное, самые значимые для того, чей это альбом. Может, где-то еще есть полностью посвященный свадьбе.

Вот у них появляется ребенок. Я больше не вижу фотографий, я мысленно рассказываю себе историю этих незнакомых мне людей, которых, может быть и в живых уже нет.

Вот день рождения ребенка — это девочка. День рождения празднуют здесь — в этой квартире. Я узнаю скрипучий шкаф.

Следующая страница и девушка снова во дворе дома с дочкой, но это уже другой двор и другой дом. Кругом снег, чуть ли не по пояс. Даже через фотографию чувствуется, что там в этом чужом прошлом в этот день было очень холодно. Ребенок похож на маленького медведя, замотан шарфом так, что только одни глаза и видно. Девушка в пушистой лисьей шапке. Она по-прежнему счастлива. Я вижу это по ее глазам. По ее улыбке.

Листаю альбом дальше, история в моей голове рассказывается сама собой. Они в военном гарнизоне. Где-то в Сибири или на Дальнем востоке. У них маленькая квартирка с суровой обстановкой. Муж этой девушки уже майор. У них родился сын.

Чем дальше я листаю, тем больше в глаза девушки какой-то неизбывной тоски. Да и не девушка она уже. Это красивая, но теперь уставшая женщина.

Вихрастый лучезарный парень превратился в сурового мужчину и ни на одной фотографии уже не улыбается.

Меняются города. Меняются квартиры, но все они кажутся мне одинаковыми. И города кажутся одинаковыми, будто вышли из чрева 3D принтера: безликие, черно-белые, даже если бы фотографии были цветными, эти города все равно были бы черно-белыми.

Вот и женщина перестает улыбаться на фотографиях. Теперь мне кажется, что в глаза у нее только тоска. Только отчего она тоскует непонятно.

Фотографии становятся цветными. Теперь видно, как сильно она постарела. И эта не та старость, когда стареть положено в силу прожитых лет. Эта такая старость, которая настигает не вовремя. От пережитого горя, или от жизни в которой не случается больше ничего хорошего.

Растут их дети. По-прежнему меняются города. Мужчина уже полковник. Женщина похожа на бесцветную моль. И как бы не выстраивалась композиция на этих фотографиях, как бы не старались люди на них выглядеть радостными или хотя бы довольными, похоже все это не на попытку запечатлеть памятные моменты, а на какую-то документальную хронику.

Дальше женщина одна. Ни детей рядом, ни мужа. Она снова в этой квартире, где сейчас сижу я и пролистываю историю этой женщины. Все тот же проклятый скрипучий шкаф.

«Почему она одна?», — спрашиваю я невесть кого и знаю на самом деле ответ. Но я не решаюсь пока осмыслить догадку. К горлу подкатывает комок. Я с трудом его сглатываю. И перелистываю страницу.

Прошло много лет. Она уже совсем состарилась, а в глазах будто навеки застыли невыплаканные когда-то слезы. Есть фотография с уже взрослой дочерью. Она очень похожа на мать в молодости. Всего одна.

У меня нет больше сил листать этот альбом. Вся жизнь этой женщины пронеслась перед глазами. Я будто прожила ее вместе с ней. Я понимала почему так погрузилась в эту историю в фотографиях, но все еще не хотела признаваться себе в этом. Понимала я кого узнала в ней и кого узнала в этом вихрастом парне — молодом лейтенанте.

Я захлопнула альбом. С последней страницы выпал пожелтевший от времени конверт. На нем стоял штамп воинской части. Я беру конверт в руки и боюсь его открывать. И не от того, что чужие письма читать неприлично, нет, потому что чувствую в нем лежит письмо, которое, если я его прочитаю изменит меня навсегда. Не знаю с чего такая уверенность. На конверт падают мои слезы. Я представила как руки этой женщины держат этот конверт, еще не пожелтевший от времени. Как может быть ее слезы падают на этот конверт.

В груди тяжесть, мне физически тяжело вдохнуть. Голова становится тяжелой, будто я слишком долго находилась взаперти. Мне срочно нужно было на свежий воздух. Я оставила письмо на кровати, так и не решившись заглянуть в конверт и поспешила на улицу.

Я выбегаю из подъезда и жадно глубоко вдыхаю, но это не приносит мне облегчения. В носу будто застрял спертый запах из шкафа, чертова лаванда и антимоль.

Я иду мимо беседки с бомжами. Сама не знаю куда иду.

— Девушка, — слышу я, — помогите рублей десять.

Я не глядя туда откуда слышу пропитый хриплый голос, ускоряю шаг.

— Девушка!

Меня всю трясет. «Да как я оказалась в этой ситуации вообще?».

— Эй! — это уже женский голос, правда он мало отличается от мужского. — Жалко тебе что ли? — Проститутка! — слышу я уже в спину.

Я уже почти бегу. И воздухом подышать больше не хочется. Нет здесь воздуха. Ни в квартире, ни во дворе. Я смотрю на небо. И неба нет. Заволокло серой пеленой, через которую даже солнце не может пробиться.

Я разворачиваюсь и огибая беседку по дуге, возвращаюсь к подъезду. Поднимаюсь в квартиру, скидываю кроссовки.

На меня навалилась такая усталость, словно мне на плечи опустилось это серое небо с размазанным по нему солнцу, похожим на подтаявший кусок сливочного масла.

В висках стучит, голова раскалывается. Непонятно от чего. От запаха этой квартиры и проклятой антимоли, то ли еще от чего.

Я сажусь на кровать и беру в руки конверт. Открываю, достаю оттуда письмо, разворачиваю и начинаю читать:

Здравствуй, любимая моя Юленька. Прости заранее, что письмо будет коротким. У меня все хорошо. Посылку твою получил. Очень скучаю по тебе. Осталось совсем немного, моя командировка подходит к концу. Жду не дождусь, когда увижу тебя. Пишу тебе, чтобы сказать, как я люблю тебя. Нужно было написать немного раньше, написать подробнее, но совсем не было времени. Служба. Вот и сейчас мне уже нужно спешить. Обещаю, я напишу, как только вернусь. Завтра напишу. А значит — следующее письмо ты получишь сразу вслед за этим.

Я очень тебя люблю, счастье мое. И прости меня, если я сделал что-то не так.

Целую. Твой Саша.

Я всхлипнула. Тяжесть в груди стала невыносимой. Мне казалось, меня сейчас раздавит. Я всхлипнула еще раз и прошептала: «Он не вернулся и не написал следующего письма». Я не просто разрыдалась, из меня вырвался сдавленный крик, будто это письмо писалось для меня.

Я схватила конверт, будучи уверенной, что там есть что-то еще. Так и оказалось. Сложенный вчетверо лист. Видно, что его сюда вложили позднее. Другая бумага. Письмо было написано на тетрадном листе, а это был печатный лист.

Я развернула лист и прочитала:

Извещение о смерти.

С прискорбием сообщаю, что ваш муж… слезы капают на лист, мешают читать… при исполнении воинского долга… руки трясутся, я то ли плачу, то ли скулю… смертью храбрых… Все! Больше моих сил не было. Я поскорее убрала извещение и письмо обратно в конверт. Конверт убрала в альбом. Положила обратно в шкаф и не отдавая себе отчета стала убирать в чемодан вещи, которые успела из него достать.

Я не думала, не размышляла, не сомневалась. Это был импульс, который невозможно было погасить. Это было сродни панике. Будто этот дом горит, горит эта квартира, этот чертов скрипучий шкаф и все, что мне нужно — покинуть горящее здание, чтобы огонь не сожрал меня. И только в голове неслось нескончаемым потоком: «Это может быть моя жизнь, это я могу быть этой Юленькой, это он может быть этим Сашей. Это может быть наша с ним жизнь. Это я могу получить такое письмо. Это мне может прийти такое извещение. Это все не про них. Это все про меня и про нас!».

Я выскочила с чемоданом из подъезда.

— Девушка, — раздалось из беседки.

— Пошел на хер! — рявкнула я.

Я катила за собой чемодан по колдобинам и почти бежала, боясь оглянуться, будто за мной гонятся призраки чужой жизни, чужой боли, чужой трагедии, чужой смерти, которая коснулась меня своей ледяной костлявой рукой.

Я выскочила на автобусную остановку. К счастью, тут же подъехала маршрутка. Я не знала куда она едет, да мне было все равно. Главное — подальше отсюда.

Маршрутка двинулась по дороге. Я устроилась на заднем сиденье и уставилась в окно.

Слез больше не было. Вообще в голове ничего не было. Одна только мысль: «Так правильно».

Что правильно и почему правильно я не понимала. Но понимать мне сейчас и не нужно было. Я чувствовала. И мне не нравилось то, что я чувствую. Что я чувствую боль, пока еще чужую боль, что я вижу одну только черноту и никак не могу избавиться от чертова запаха лаванды и антимоли, которые, наверное, теперь будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.