Глава 20 · Обратный путь не нужен

Все, что могло плохого случиться за этот день уже случилось, но Шестов, садясь в машину, был уверен, что это еще не конец. Будто не поставлена еще какая-то точка, после которой возврата уже не будет. После которой мир точно разделится на до и после. И что делать с этим после Шестову было не ведомо.

На этот раз все серьезно. Настолько серьезно, что на его сторону встал и командир части, и даже начальник штаба, уж как он его ненавидел. Но здесь дело касалось уже не личных интересов. Галин отец прежде всего офицер и только потом уже чей-то родственник. А ситуация сложилась такая, что офицеры встали плечом к плечу, но и это не помогло.

Инцидент с F-35 перешел в дипломатическую плоскость. Началась политика. Но было здесь что-то большее. Кому-то Шестов перешел дорогу настолько могущественному, что его плотно взяли в оборот.

Даже несмотря на то, что выполненный им перехват наперебой описывали все новостные каналы. Бурлил политический сегмент телеграма. Все прославляли русского летчика, в глаза улыбались и готовы были осыпать благодарностями и наградами, за кулисами всего этого действа происходило странное.

В штабе, когда туда прибыл Шестов, его ждал командир части и начальник штаба. Но как-то они робели перед человеком в штатском, который и прибыл по душу Шестова.

Ему доходчиво объяснили, что он, конечно, молодец, настоящий герой, но дело в том, что из-за действий Шестова назревает серьезный международный скандал. Якобы он спровоцировал конфликт. Довел ситуацию до такой степени, что завязался воздушный бой. И теперь «международные партнеры» требуют его крови и публичных извинений от высшего руководства. Чего, конечно, не будет, но и Шестова больше не будет. Судя по его послужному списку, никакой гарантии, что он не выкинет в очередной раз подобное, нет. А значит — службе его пришел конец.

— Кто это был? — спросил Шестов, когда человек в штатском убрался.

— Особый отдел, только ноги растут из Министерства иностранных дел. Уж не знаю каким боком, — услышал Шестов в ответ.

— Ладно, я все понял, — он вышел из кабинета, но его остановил начальник штаба.

— Андрей, послушай. Мы сделали, что могли, не знаю почему за тебя так круто взялись. Я пытался добиться твоего перевода в штаб, как и предлагал тебе, но установка была четкая — гнать из армии.

— Я понимаю.

Больше Шестову сказать было нечего. Жизнь его в этот момент закончилась. Та жизнь, которую он по-настоящему хотел жить.

Он ехал, не видя дороги, как робот — на автомате. И больше всего его сейчас пугало даже не то, что он лишился любимого дела, не то, что он лишился неба, а то, что он теперь не знал кто он.

«Кто ты, если тебя лишить твоего истребителя», — вспомнил он слова Майи. Да, тогда она бросила их в запале, но как же она оказалась права.

Сколько он себя помнил он был летчиком. Даже когда еще не поднялся впервые в небо. С того самого момента, как к ним в детский дом приехал Сан Саныч с подарками и пригласил его и еще несколько мальчишек к себе посмотреть на самолеты.

Ничего больше не интересовало Шестова в этой жизни. Ничего больше не имело смысла. Еще тогда в детстве, когда впервые посещает мысль о смерти. Детская такая мысль, наполненная ужасом и безысходностью. Когда лежит ребенок в кровати и внезапно проскакивает: «Я же когда-то умру. Как это возможно? Как это может быть, что меня не будет?». Он испугался, как пугается любой ребенок, но твердо решил, что это случится только в небе. В самолете. Он представлял себе сражения, о которых читал в книгах про войну. Но всегда оставлял себе шанс на спасение. Снова и снова перечитывал «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого. Мересьев был сбит, но не сдался. Лишился обеих ног, но не сдался. И не умер в том промороженном до звона лесу. Он выбрался и снова поднялся в небо, доказав, что смерти нет потому, что, как говорит Саныч: «Быть воином — жить вечно».

И вот теперь он действительно сбитый летчик. Тот F-35 сбил его. Сбил подло, не в честном бою. Сбил, когда сам уже был побежден. И Шестов рухнул не в зимний лес, из которого нужно выбраться. Шестов рухнул в небытие. Туда, где для него ничего нет. И нет смысла куда-то выбираться из этого небытия. «Может все дело в том, что Мересьев у Полевого действительно был настоящим человеком, а я только казался себе таким?», — думал Шестов.

Мересьев лишился ног, но снова поднялся в небо. У Шестова так не получится. Он лишился души, а без души в небо подняться невозможно. Но у него еще осталось сердце. Сердце еще бьется. Сердце шепчет, что он еще жив, что есть кое-что кроме неба. Кое-кто, и нужно все же выбираться из закованного в лед леса. Выбираться на маячащий вдалеке огонек, который в руках держит Майя.

«А нужен я ей без неба?», — мелькнула мысль и Шестов сжал рулевое колесо так, что побелели костяшки. Он резко сбросил скорость, прижался к обочине. Выскочил из машины, открыл багажник, достал оттуда свой летный шлем. Он долго смотрел на аэрографию — череп в перекрестии снайперского прицела, прочитал надпись — Файтер, оскалился в слепой злобе и со всего маху саданул шлем о камень.

— Файтер! Файтер твою мать!

Он колотил шлемом о камень пока тот не разлетелся на куски. Распинал остатки по земле и принялся за машину.

— Суки! — Шестов с ноги вмял заднюю дверь. — Твари!

Волна гнева схлынула. Он отдышался. Сел на корточки, прижавшись спиной к переднему колесу. И закрыл лицо руками. Хуже всего, так казалось сейчас Шестову, что он не видит врага лицом к лицу. Безликий в штатском. И за ним кто-то еще. Кто-то, кто точно не связан с армией, не связан с небом. И этот враг даже не хочет показаться. Возможно, Шестов мог бы дать ему бой, знай с кем он сражается.

Он снова сел за руль. До дома оставалось немного. И чем ближе он подъезжал, тем легче ему становилось. Он был уверен, что когда войдет в квартиру, когда увидит ее, когда она посмотрит ему в глаза, когда он обнимет ее, все станет яснее. Появится какая-нибудь цельная картина мира, и Шестов придумает, что ему делать дальше. «По-другому и быть не может. Иначе зачем это все?», — с этими словами он захлопнул дверь машины и вошел в подъезд.

Шестов поднимался медленно. Он гнал от себя странное чувство, будто сейчас что-то должно случиться. Он не понимал почему мандражирует, почему так бьется сердце. Списывал все это на общий нервяк.

Он собирался открыть дверь ключом, но дверь оказалась не заперта. Шестов открыл ее осторожно, будто его там ждало что-то страшное. Он шагнул в прихожую, прикрыл дверь, внутренний голос буквально орал: «Слишком тихо, здесь слишком тихо!», — но разум еще не осознавал эту тишину.

— Майя, — позвал Шестов.

Голос Шестова пронесся по квартире и вернулся к нему тревожным эхом.

Он прошел в комнату, прошел на кухню, заглянул в ванну. Глянул на таз с грязной водой и половую тряпку, висевшую на нем, снова вернулся в комнату и поискал глазами чемодан Майи.

Понимание того, что произошло обрушилось на него простой и очевидной истиной. Его не только сбросили с неба, его еще и приколотили кольями к земле, чтобы он вообще больше не мог шевелиться.

Он еще хотел надеется, проскочила было мысль, что Майя могла пойти в магазин или просто решила прогуляться, но надежду он отмел.

«Она ушла», — приговорил он себя.

Он не мучился вопросом «почему». Ответ уже был ясен. Она не смогла и дня вынести такой жизни, которую сейчас мог предложить Шестов. Да, она хотела, Шестов это тоже понимал. Да, она был искренней. Но стена реальности оказалась куда крепче и монументальней мыльных пузырей фантазий и уж точно основательнее хрупкой сущности мечты.

Он не стал ей звонить. Шестов не видел смысла, что-то говорить или обсуждать. Если она ушла еще не зная, что Шестов рухнул на дно такой глубокой пропасти, что оттуда даже неба не видно, как она отреагирует на такую новость?

Он не злился. Шестов даже не переживал особо. Наоборот, он почувствовал непонятное облегчение. «Ну, теперь, когда вообще ничего не осталось, я окончательно свободен».

Только вот, что делать с этой окончательной свободой было совершенно непонятно. И делать нужно прямо сейчас. В эту самую минуту. Находится здесь в этой квартире не было никакого смысла. Шестову казалось, что ему вообще нигде находиться нет больше смысла.

Он сел на кровать, взял в руки телефон и набрал номер, который скорее всего сейчас недоступен. Он решил, что, если на звонок ответят, значит он сейчас принял единственное верное решение. Решение это пришло ему в голову мгновенно. Как только он подумал об этой своей окончательной свободе.

Длинный гудок.

— Слушаю.

— Толя, это Шестов.

— Шестов! Андрей! Ты как, брат⁈

— Нужно встретиться.

— Ты прямо вовремя, я в Москве на два дня всего, завтра отбываю.

— Хорошо, что поймал тебя. Давай через пару часов в центре где-нибудь.

Шестов договорился о времени и о месте. На секунду он буквально задумался: «Что если все не так, что, если он не ушла. Просто вышла все же куда-нибудь?».

Телефон брякнул уведомлением. Сердце ёкнуло, он открыл телеграм.

«Прости», — прочитал Шестов сообщение от Майи.

Он не стал ничего отвечать. Вместе с последним сомнением и последняя надежда покинула Шестова.

Толя Климов — детдомовский друг, расплылся в улыбке при виде Шестова. Они крепко обнялись и сели за столик в кафе с видом на набережную.

Климов отмахнулся от подскочившего официанта:

— Кофе, воду.

Шестов кивнул официанту, намекая, что ему то же самое. Официант оказался расторопным и сообразительным парнем и не стал им докучать.

— Ну, как ты, Толь?

— Да что мне кабану будет?

Шестов заметил на лице Климова над бровью новый глубокий шрам. В остальном он не изменился. Правда казался он намного старше Шестова, хоть они и были ровесниками. Но он знал, почему его друг так быстро стареет, знал откуда этот новый шрам и почему с годами его глаза становятся все темнее.

— Толь, я с места в карьер, ладно?

— Давай.

— К себе возьмешь?

— Так, Шестов, ты же кадровый военный, а у нас сам знаешь, частное заведение.

— Был кадровым военным.

— Во как. Это меняет дело. Слушай, а тебя мне, видимо, само провидение сегодня послало. У нас самолет появился. Не истребитель, конечно, но там, где мы выполняем задачи он и не нужен. Фронтовой штурмовик. Как тебе?

— Исключено, — ответил Шестов. — Только пехота. И желательно — штурмовая пехота.

Климов прищурился, словно пытался прочитать, что стоит за этими словами его друга.

— Ну, как знаешь. Жалко, конечно.

— Только не спрашивай зачем и почему.

— А это не важно, Андрей. Если к нам кто-то приходит, значит — на это есть очень веские основания. А какие именно значения не имеет, — ответил Климов и откинулся на спинку стула

Подошел официант, поставил перед ними чашки с кофе и бутылку воды.

— Вы сейчас где территориально? — спросил Шестов отхлебнув кофе.

— А-а-а! В Африке горы вот такой высоты! — прогнусавил Климов строчку из детской песенки.

— Крокодилы, бегемоты, — добавил Шестов и улыбнулся. — Обезьяны, кашалоты.

— И зеленый попугай, — Климов заржал так заразительно, что и Шестов не выдержал.

— Все, брат. Мне пора, спешу. Я передам твои координаты кому следует. С тобой свяжутся, — Климов поднялся, Шестов встал вслед за ним.

— Мне бы поскорее.

— Сегодня свяжутся.

— Спасибо, — Климов протянул руку.

— Сам то понимаешь за что благодаришь? Смотри, обратного пути не будет, — Климов пожал руку Шестова.

— Я знаю. Обратный путь не нужен.