Глава 21 · Глубокий открытый космос

Я стояла у ворот родительского дома и впервые поражалась какой огромный забор окружает семейной гнездо. Настоящая крепость. И только сейчас мне открылся символизм этой монструозности. Ничего кроме символизма здесь не было. В темноте он кажется еще монументальней. Стены Мордора, но за которыми сияет прекрасный белый город. Такой вот диссонанс.

Вся территория под круглосуточным наблюдением. Кроме Павла Аркадьевича, нашего бессменного сторожа, которого и охранником не назовешь, он, скорее — человек традиция, почти член семьи, есть и настоящая военизированная охрана. Этих людей не видно. Функция у них такая, чтобы их не было видно, но они есть. Только иногда можно было заметить, как по двору проходит человек в камуфляже, бронежилете и с автоматом.

Я знала, что и за территорией дома есть наблюдатели. Даже если какому-то сумасшедшему пришло в голову проникнуть в дом, шансов у него не было. И этот забор не для защиты, он отделяет один мир от другого.

Теперь оба мира мне знакомы в какой-то степени, но я зависла между ними. Да, мне хочется спрятаться за этот забор. Я знаю, что стоит только так сделать и все, чего я только слегка коснулась исчезнет как дурной сон и никогда больше не проникнет в мою жизнь.

Такие люди как моя семья за всю жизнь могут ни разу не столкнуться с тем миром, от которого отгородились таким забором. Две параллельные никогда не пересекающиеся реальности. И обе мне сейчас кажутся не такими уж и реальными.

И там, и там есть что-то неправильное. В одной все покрыто золотом и глянцем, в другом слишком вычурно подчеркнута грязь и хтонь. И сейчас, когда я стою перед этим забором мне кажется, что есть между этими двумя иллюзорными реальностями середина. И эта середина и есть настоящая жизнь. Она должна быть и в ней должен быть баланс между чернотой и светом. Не может быть так, что человек должен жить только в постоянном свете, от которого он рано или поздно ослепнет, и не может быть так, чтобы человек обитал только во мраке, от которого не ослепнет, но вообще перестанет верить, что где-то есть свет.

Сердце ноет и болит. Я представляю как Андрей вернулся домой, а меня нет. Я так просто и быстро предала его, что сейчас сама не могу поверить в свою слабость. И от того, что я казалась так слаба, мне было невыносимо, хотелось, чтобы меня кто-нибудь спрятал и вырвал из сердца уже нож, который я сама в него воткнула.

Я поскреблась в дверь рядом с воротами. Дядя Паша, прикрывая мои проказы еще пару лет назад подвел к двери беспроводной микрофон и у себя в сторожке установил динамик. Никто в эту дверь никогда не стучал. Во-первых, здесь был звонок, если уж на то пошло, и во-вторых, не может здесь оказаться человек, которому зачем-то нужно стучать в двери Лебедевым. Все визиты согласованы и расписаны по дням и по часам.

Ворота открылись.

— Привет, дядь Паш, — я виновато опустила глаза.

Даже перед ним я почему-то чувствовала себя виноватой. И сейчас не представляла как буду себя чувствовать, когда встречусь с родителями. От одной этой мысли меня бросало в дрожь, а сердце ухало куда-то в живот, словно я проваливаюсь в воздушную яму.

— Привет, пчёлка.

Дядя Паша улыбнулся так искренне, в его глубоких напитанных самой жизнью глазах не блеснуло даже искорки осуждения и мне тут же стало легче.

Пчёлкой он меня зовет с самого детства. Был какой-то мультик, так и назывался — Пчёлка Майя. Правда я никогда его не видела.

Я проскользнула в его сторожку. Дядя Паша закрыл дверь, заговорщически огляделся и вошел следом. Алгоритм всегда у нас был простой. После того как я вот так скребусь, он удаляет записи с камер наблюдения, на которых я не могла не засветиться. Конечно, есть еще один пуль и есть камеры, к которым у Павла Аркадьевича нет доступа, но люди, которые за ними наблюдают знают, что их не касается ничего, что происходит с членами семьи. У них другие задачи. Кто из Лебедевых, когда приходит и уходит, какими путями и по каким причинам. За Лебедевыми следит дядя Паша и только он может сказать, например моему отцу, если тот спросит, что и как. А дядя Паша не скажет. Он самый надежный сообщник для меня в целом мире.

— Дядь Паш, я у тебя посижу немного, ладно? — я смотрю на него чуть ли не с мольбой.

— Конечно, Майя, чайку сделать?

— Да, то, что надо.

— Ну, рассказывай, — он ставит передо мной кружку с ароматным крепким чаем. — Вернулась или только заглянула?

— Не знаю, вообще ничего не понимаю.

— Ясно. Знаешь, если что-то стало непонятно, нужно вернуться к тому месту, когда все было понятно и начать заново из этой точки.

— Легко на словах, дядя Паша.

— И это верно.

— Как там вообще? — я показала на дом, — рвут и мечут?

— Нет. Все же знают, что с тобой все в порядке.

Я с недоумением смотрю на него.

— Ну, ты же не думала, что твое местоположение не вычислили еще до того, как ты сама там оказалась? Выбор тебе дали, но Лебедевы не могут позволить, чтобы с одним из Лебедевых что-то случилось.

— За мной наблюдали?

— Неотрывно. Отец твой отдал команду, чтобы мимо тебя ни одна незарегистрированная в базе данных муха не пролетела. Он не собирался тебе как-то мешать или тащить тебя обратно домой, но был уверен на сто процентов уверен, что ты вернешься. Так и сказал: «Это только вопрос времени».

— Тебе сказал?

— Мне сказал.

Я не удивляюсь. Дядя Паша был не только моим сообщникам. Особенная его ценность заключалась в том, что каждому из семьи Лебедевых он был отдушиной и человеком, которому если доверишь тайну, можешь быть уверен, она умрет вместе с ним.

Такой наш семейный медиатор. И если хочешь донести до кого-то из Лебедевых свою позицию, доверься дяде Паше. Он найдет способ донести ее так, что это будет и понято, и принято.

— Это ты знал на сто процентов, что я вернусь. И успокоил отца.

— Все так, Майя. Не сердись на старика.

— Я не сержусь, но почему ты был так уверен.

— Долго живу, Майя, немного знаю эту жизнь.

В чашку с чаем капают слезы, я ставлю ее на стол и закрываю лицо руками.

— Ну, ты чего, пчела?

— У меня и выбора никакого не было, что я за немощный такой человек?

— Ты неправильно поняла. Просто время для выбора было неподходящее.

— А когда будет подходящее?

— Сейчас.

Я перестала плакать и глянула на дядю Пашу то ли с надеждой, то ли с недоумением.

— Ну, как ты могла сделать выбор, когда не знала, что тебя там ждет, а вот когда вернулась есть что с чем сравнивать, — он снова улыбнулся этой своей добродушной улыбкой, и я невольно улыбнулась сама.

— И нет неправильного выбора, вот, что главное пчёлка, человек должен быть на своем месте. Ты здесь себя не чувствуешь на своем месте, и там не почувствовала, значит место еще не определено.

Он по-отечески приобнял меня за плечи.

Я и правда не хотела ни как там, ни как здесь. Но как я хотела, я тоже не знала.

— Ты не заморачивайся сильно, обязательно что-нибудь такое случится, когда будешь уверенна точно, что нужно делать.

— Ждать какой-то знак?

— Почему бы и нет?

В кармане джинс звонит телефон. Я достаю гляжу на экран — Саныч.

— Я сейчас дядь Паш, — выхожу их сторожки и дрожащими пальцами жму «ответить».

— Шестов звонил, — Саныч начал без предисловий. — Просил тебе не говорить, но я скажу, ты должна знать. Из армии его нагнали, Андрей записался в ЧВК.

— Что такое ЧВК? — спрашиваю я.

— Это все, Майя, — он отбил звонок.

Не понимая, что происходит я вернулась в сторожку.

— Что такое ЧВК? — спрашиваю у дяди Паши.

— Частная военная компания.

— Не понимаю.

— Наемники. Воюют там, где не объявлена война.

— Воюют? — вскрикнула я.

— Да.

Сердце застучало так, что казалось пробьет сейчас грудную клетку. «Андрей! — неслось в голове, — зачем? Почему?». Знала я «зачем» и «почему». Мне хотелось рвать волосы. Я понимала, что он еще не там, куда отправился, но чувство было такое, что это я его отправила на смерть. Меня накрывает волной отчаянья, и я даже рыдать не могу. Высохли слезы, внутри меня разом что-то высохло, но вместе с тем в голове образовалась кристальная ясность. Я вдруг наполнилась решимостью. Враз померкло все, оба мира о которых я размышляла, стоя у забора.

Ощущение такое, что неожиданно для себя нащупала середину между этими мирами. И середина эта была не во вне. Не где-то там, а прямо здесь. Внутри меня. Все мои проблемы в свете того, что сделал Шестов в мгновение, стали незначительными. Его поступок был для меня похож на медленное самоубийство. На попытку медленного самоубийства. И вместе с тем я почему-то не сомневалась, что он выживет.

«Это же Шестов. Он справится, — думала я, — он обязательно вернется, и мы еще обязательно встретимся. Будет он этого хотеть или нет, буду я к тому времени хотеть этого или нет — неважно. Мы встретились в небе. Небо выбрало нас. И теперь вопрос только в том, какими мы будем, когда снова встретимся».

— Дядь Паш, я могу забрать свою машину?

— Забирай, — отвечает он и спрашивает, — ну, что получила свой знак?

— Получила.

— Ну, вот и хорошо, пчёлка. Тогда все правильно будет.

Я целую Павла Аркадьевича в щеку и выскакиваю из сторожки.

— Надо будет чего, звони! В гараже машина, я открою дверь.

Я только улыбаюсь ему и спешу к своей красной «пуле». Обхожу дом и когда подхожу к гаражу, дядя Паша с пульта открывает мне ворота.

Сажусь за руль. Жму кнопку пуска двигателя. Мотор приветливо урчит, словно послушный истосковавшийся взаперти зверь.

Я беру телефон, нахожу контакт Саныча и пишу сообщение: «Я хочу продать самолет».

«Хорошо», — прилетает ответ.

— Ну, что, «пулька», соскучилась? — провожу я ладонью по торпеде.

Выруливая из гаража и подъезжая к воротам, я смотрю на окна родительского дома. Вижу в окне силуэт отца. Он смотрит, как открываются ворота, но остается на месте. Вижу, как к нему подходит мама.

Я два раза коротко бью по клаксону. Отец машет рукой. Я топаю по педали газа, «пуля» с ревом бросается за ворота. Выворачиваю руль, добавляю газа, задницу машины заносит, из-под колес летит гравий.

Темень кромешная. Выезжаю из-под света фонарей. Впереди темная, петляющая дорога, которой и не разобрать в этой темноте. Ни звезд, ни луны — глубокий открытый космос.

Я врубаю дальний свет, теперь я вижу дорогу, вижу ближайший поворот, вижу, что даже в этом глубоком открытом космосе, есть ориентиры. Главное, не стоять на месте. Главное — двигаться. А пункт назначения подскажет сама дорога. Я включаю на телефоне Bluetooth, в динамиках «пули» брякает уведомление подключения. Нахожу в плейлисте трек Muse — The dark side и с первых же аккордов чувствую, как приходят в согласие: разум, душа и сердце. Ответов пока нет, но и вопросов я себе больше не задаю. Я жму на газ, и «пуля» уносится в глубокий открытый космос.