Глава 22 · Спустя пять лет

— Бери управление, самостоятельно сажать будешь, — командует Семен и я начинаю снижение.

Наш бизнес-джет — реактивный Gulfstream-650 ныряет в облака.

— Аэропорт незнакомый, мандражируешь? — спрашивает Семен — мой командир экипажа.

— Еще чего, — отвечаю я, и в этот момент самолет проходит границу облаков, и я вижу землю.

— Молодец, Лебедева, такими темпами скоро в кресло командира экипажа сядешь.

— Так и будет.

Он улыбается, а я вся превращаюсь во внимание. Конечно, я уверена, но всегда нужно быть на чеку.

— Странно все-таки, что пустой самолет заказали, да еще на такое расстояние, не находишь? — спрашиваю я Семена.

Семен задумался, сдвинул брови к переносице. Я слишком хорошо его изучила и понимаю, что сейчас будет какое-то наставление.

— Так, Майя, не сказал раньше, потому что такая была инструкция, сейчас уже пора. Нам нужно забрать какого-то очень важного дядьку. Никаким другим путем его вывезти не могли, официально мы забираем кого-то из посольства России в Мали, по факту — это эвакуация. А вот кого эвакуируем, нам, как мне сказали, знать не положено.

— Вот даже как.

— Угу. Но проблема даже не в этом.

— Есть еще и проблема?

— Не известно какая обстановка будет на земле, когда мы сядем.

— Семен, не темни, что это значит?

— Я же тебе сказал, что дядечка очень важный. И вывозят того козьими тропами. Возможно, забрать его будет не так уж и просто.

— Ладно, жути ты нагнал, делать то что?

— Пока ничего. Просто сажай самолет.

Шасси касается полосы, я включаю реверс, тормозя самолет.

— Блестяще, — оценил Семен мою самостоятельную посадку.

Мы остановились, бортпроводник опустил трап.

— Выйдем разомнем ноги немного? — спрашивает Семен.

Я собиралась подышать свежим воздухом, но как только вышла из самолета и вдохнула обжигающий воздух Африки, тут же пожалела, что не осталась на борту под спасительной прохладой кондиционера.

Марево поднимается от земли, форменная белая рубашка тут же намокает на спине. Я нахлобучиваю фуражку, чтобы не получить солнечный удар. Семен отходит от самолета чуть дальше и начинает разминаться.

Сквозь марево вдалеке я замечаю несущуюся на большой скорости в нашу сторону машину. Я прикрываю глаза рукой от солнца и тут же чувствую предательский холодок в солнечном сплетении. Машина петляет, хотя никаких объективных причин я для этого не вижу.

Послышались далеки сухие щелчки. Я не разобрала, что это за звук, но настораживаюсь еще больше. Семен тоже смотрит в ту сторону, видимо, как и я, не понимая, что происходит.

Машина несется на совершенно невозможной скорости. Теперь я вижу, что за ней следом летит вторая и за ней еще одна. Два джипа — пикапа. Снова раздаются щелчки и у меня уже нет никаких сомнений, что это за звук. По машине стреляют из автоматов.

— Семен! — кричу я.

И в этот момент вижу, как со стороны одного из пикапов вырывается реактивная струя. Все происходит словно в замедленной съемке. Преследуемая машина виляет, мимо нее проносится дымный след и тут же в то место, где стоит Семен влетает ракета, и я только вижу, как того взрывом подбрасывает метров на пять в воздух. Я падаю на землю, инстинктивно прикрывая голову руками.

Машина резко, сжигая покрышки останавливается, из нее тут же выскакивает два бойца и открывают ответный огонь по джипам. Те тормозят. Бойцы вытаскивают с заднего сиденья пассажира и прикрывая того огнем из автоматов, бегут к самолету.

Один подбегает ко мне, трясет, пытается поднять с земли. Я в ужасе и ничего не соображая, поднимаюсь на ноги.

— Цела⁈ — орет мне в лицо боец и я успеваю обрадоваться тому, что слышу русскую речь.

Его лицо закрыто маской, нижняя часть которой до глаз с принтом нижний части черепа. На глазах баллистические очки, на шлеме я вижу патч и несмотря на весь кошмар ситуации успеваю прочитать: «Мама сказала надеть» — и флаг Российской Федерации.

Как же я сейчас рада этой простой русской шутке и этому родному флагу. Все это, как мне кажется, происходит слишком долго, но на самом деле проносится в одно мгновение.

— Цела! — отвечаю я.

— За штурвал!

— Семен, нужно забрать Семена, я второй пилот.

— Нет больше никакого Семена! Какая разница какой ты пилот, хоть десятый! Взлетай! — орет на меня боец.

Бойцы по трапу вместе со своим пассажиром забегают на борт. Трап поднимается. Они занимают позиции у открытой пока двери.

Я вывожу самолет на взлет, моя птичка набирает скорость. Слышу автоматные очереди. В голове полный кавардак, но я все делаю на автомате без единой ошибки. Я не думаю ни о Семене, ни о том, что вообще происходит. Движения мои отточены. Я собрана, и только успеваю удивиться этому своему состоянию. Будто во мне кто-то переключил тумблер и все возможные человеческие эмоции исчезли. Остался только страх, который сейчас подстегивает меня, но этот страх не переходит в панику. Сейчас страх лучшее топливо для базового человеческого инстинкта — инстинкта самосохранения.

Самолет отрывается от земли. Я вижу на приборной панели, что дверь закрыта и самолет герметичен.

Тут же в кабину врывается тот же боец, что тормошил меня, плюхается в кресло второго пилота, которое еще недавно было моим, надевает наушники, и я слышу в своих:

— Я не знаю, как этим управлять, помочь не могу, но я знаю, что нужно делать. Слушай меня внимательно, не задавай вопросов, просто делай, что я говорю и мы выберемся отсюда.

— Поняла⁈

— Поняла!

Высоту не набирать, снижайся, снижайся настолько насколько это вообще возможно. Держи самолет так, чтобы линии электропередачи был справа или слева по борту.

— Но… — я хотела было сказать, что не смогу пилотировать в таком режиме.

— Заткнись! Прижмись к земле я сказал! Летим так, пока не выйдем из зоны ПВО.

Мне не нужно было расшифровывать эту аббревиатуру и объяснять, чем это грозит. Я и так поняла, что это противовоздушная оборона, а лететь максимально низко нужно, чтобы не засветиться на радарах и не получить зенитную ракету.

Боец смотрел в планшет, я краем глаза заметила, что там у него навигационная карта. Он командует:

— Набирай высоту, мы пересекли границу. Километр, не выше и как увидишь океан, начинай набирать максимальную.

Вскоре я заметила кромку Атлантического океана и, как и приказал боец, стала набирать высоту.

Только я перевожу дыхание, как по левому борту появляется стремительно приближающийся к нам истребитель. По серой ливрее и характерному силуэту я опознала F-16.

Истребитель приближается на максимально близкое расстояние так, что я вижу пилота. Самолет качнулся, демонстрируя вооружение на борту. Пилот показал мне знак — разворачивайся.

— Не дергайся, продолжай набирать высоту, — спокойно, будто ничего вообще не происходит, говорит боец.

— Он собьет нас!

— Не собьет.

И словно в подтверждении его слов, F-16 резко уходит в сторону и его место занимает невесть откуда взявшийся красавец Су-35. Как же я рада видеть эти красные звезды по борту и родную небесного цвета ливрею русского истребителя.

С другого борта показывается еще один Су-35 и в наушниках я слышу.

— Гольфстрим шесть полста, следуйте нашим курсом.

Я снова начинаю набирать высоту следуя за истребителями, которые будто приклеились ко мне.

Мы летели с сопровождением еще какое-то время, но вскоре я услышала:

— Не меняйте курс.

Истребители расходятся в стороны и вскоре исчезают из вида. Я чувствую на себе пристальный взгляд и гляжу на бойца. Тот так и не снял ни маски, ни очков, за которыми не видно его глаз.

Мне кажется, что смотрит он слишком долго и слишком долго молчит.

— Ты молодец, женщина. Вези нас домой.

Он встает с кресла и уходит в салон. И только теперь я включаю автопилот и убираю руки со штурвала.

Сначала меня начинает трясти мелкой дрожью и вскоре начинает колотить так, что я не могу даже вдохнуть. Я начинаю задыхаться, в груди ломит, будто кто-то давит мне на грудину, в глазах темнее, сердце бьется где-то в горле. Наконец, мне удается вдохнуть. Я почти теряю сознание, но справляюсь. Из меня вырывается крик, я сбрасываю наушники, закрываю уши руками и продолжаю кричать на всю кабину. Так мой разум и мое тело пытались с этим криком излить из меня весь ужас, который я только сейчас, когда опасность миновала осознала в полной мере.

Осознала, что Семен погиб. Что сама прошла по самому краю бездны и была в одном шаге от смерти. Поняла, что будто попала в голливудский боевик, только все произошло на самом деле, во что до сих пор не верилось.

Слезы потекли из глаз, я перестала кричать, всхлипнула несколько раз и разревелась так, что казалось, уже никогда не смогу остановиться.

Сказал бы мне кто пять лет назад, когда я продала самолет, подаренный мне Шестовым, твердо решив стать коммерческим пилотом и окончательно связать свою жизнь с небом, что попаду в такую передрягу, я бы еще сто раз подумала.

Говорят, что в момент смертельной опасности вся жизнь проносится перед глазами, но у меня пронеслись только эти последние пять лет, и только сейчас, когда опасности уже нет. Наверное, потому, что только эти пять лет я по-настоящему и жила.

Вспоминая ту девочку, которая была неспособна пожарить себе яичницу, которая, завидев бомжа в беседке могла посчитать, что оказалась в аду, мне было смешно и грустно.

Пять лет битвы с самой собой, с небом, с миром, который был поначалу мне враждебен, превратили меня в настоящего бойца. И сейчас я сдала такой экзамен, что ум за разум заходил, и поверить во все произошедшее попросту было невозможно.

Мне бы очень хотелось глянуть сейчас в глаза отца, вот прямо сейчас, который был уверен, что его девочка, выращенная в теплице, способна на такое. Что она сама смогла сделать себя. Что она стала вопреки всему, вопреки даже самой себе тем, кем мечтала стать, и ничья помощь ей не потребовалась. Выжила. Без выгодного замужества, без Коленьки Сазонова, без возможностей, которые могла подарить фамилия Лебедевых.

Я когда-то спросила Шестова: «Кто ты без своего истребителя?». Что ж, теперь я могу спросить сама себя: «Кто ты без своего всемогущего отца и своей фамилии?», — и запросто отвечу — один из лучших пилотов коммерческой авиации — женщин пилотов, я ни от кого не завишу, я сделал себя сама без чьей-либо помощи, покровительства или советов.

Если я и была теперь кому-то в своей жизни благодарна, так только одному человеку — Андрею Шестову. Если бы он не появился в моей жизни, ничего бы этого не было. Да, я предала его, и эта боль навсегда останется со мной. Эта боль предательства и боль от того, что я никого и никогда так больше не полюблю. Но выбор сделан, ничего уже не изменить и готова ли я пожинать последствия этого выбора? Да, готова!

Я посадила самолет в Жуковском и тут же увидела, как к нам несутся черные машины с мигалками и машина скорой помощи.

Я схожу на землю через салон, следом за бойцами и их пассажиром. Один уже без маски и очков. Второй, заметив меня тут же натягивает свою маску с черепом до глаз, и я понимаю, что этот тот самый боец, который был со мной в кабине.

На земле к нам подбегают врачи скорой помощи, но обнаружив, что помощь никому не требуется, уступают место крепким ребятам в костюмах и с рациями, высыпавшимися из машин с мигалками.

Нашего важного дядечку, как его называл Семен, усаживают в одну из машин. Один из бойцов садится в другую, и только мой помощник медлит и смотрит на меня.

Теперь он без очков. Я гляжу ему в глаза и сердце мое замирает. Что-то знакомое в них, настолько знакомое, что у меня подкашиваются колени. Я делаю шаг к нему. Он не двигается.

«Боже! Я знаю эти глаза», — к горлу подкатывает комок.

Я медленно поднимаю руку, словно завороженная, касаюсь его маски и тяну вниз. Он дергается перехватывает мою руку. В его стальных глаза мелькает искра, будто преломившаяся в появившейся и мгновенно высохшей слезе.

Он подтягивает маску обратно к глазам и не слова не говоря, садится в ту же машину, что и второй боец.

— Андрей! — кричу я прежде, чем он захлопывается дверь.

Машина рвет с места, а я без сил опускаюсь на корточки, плачу и как одержимая шепчу сквозь слезы: «Он жив, господи, спасибо, он жив».