Глава 23 · Награды и почести

Понимание того, что со мной произошло пришло только через несколько дней. Наверное, это была защитная реакция психики, не пропускающая в мое сознание эту новую реальность.

Но когда до меня дошло я все-таки получила свой нервный срыв. В какой-то момент я была уверена, что ни за что больше и близко не подойду к самолету. И уж тем более не поднимусь в воздух.

Я заперлась в своей квартире, задернула все шторы и почти не вылезала из кровати. Я либо бессмысленно листала один сериал за другим, либо рыдала и бесконечно жалела себя.

И, конечно, я постоянно думала об Андрее. Я не успела его толком разглядеть. Я даже не поняла изменился ли он внешне, но больше всего меня мучило то, что он узнал меня, но повел себя… «А как он повел себя? — крутился вопрос в голове. — Как он должен был себя повести?».

Даже если бы ситуация не была такой какой она была. Если бы не были на краю пропасти и нам не грозила неминуемая смерть, как он должен был себя повести? После того, как я струсила и убежала. И ведь струсила в такой ситуации, в которой ничего страшного и не произошло. Просто тепличная девочка вдруг вышла из своей теплицы и обнаружила, что за ее пределами огромный и не всегда дружелюбный мир. Только и всего. Этого хватило, чтобы предать и человека, и то огромное чувство, котором одарило ее небо.

И как он должен был себя повести. Как? Если в тот момент для него обесценилась даже его собственная жизнь.

Пять лет это много. Для меня это много. За пять лет я стала совсем другим человеком. Я не просто вышла из своей теплицы, я ее сожгла и создала для себя новую реальность. Своими руками создала, без чье-то помощи, без сомнений. И теперь я поняла, что я с таким рвением делала себя, так старалась стать сильной, стать другой, будто надеялась, что когда-нибудь мы снова встретимся, и он увидит, что я стала другой. И тогда, может быть.

«И что может быть?» — спрашивала я себя и падала лицом в подушку, задыхаясь в рыданиях.

Я раз за разом прокручивала в голове ту сцену. Вот я смотрю в его стальные глаза и узнаю их. Вот я протягиваю руку и пытаюсь стянуть с него маску, но он перехватывает мою руку. Еще раз, и еще раз. Эти любимые глаза. Один только взгляд и я понимаю, что все во мне по отношению к нему как прежде. Не изменилось вообще ничего. Все ровно так, как было когда я глянула в эти глаза впервые, все так, как было, когда я смотрела в них в последний раз. Безграничное, как само небо, лишающее воли чувство, чувство, в котором заключена вся суть жизни, чувство, которое я предала, испугавшись, что не справлюсь.

И снова я возвращаюсь мысленно в ту сцену, и снова, и снова, пока не понимаю, что мне не хватило времени, чтобы понять — живет ли в нем еще хотя бы часть того, что он чувствовал ко мне.

Ничего важнее сейчас для меня не было. Мне жизненно необходимо это знать. Но и знать я боюсь. От одной мысли, что он больше ничего ко мне не испытывает, мне хотелось умереть. Как, наверное, ему хотелось умереть, когда он вернулся в ту квартиру и понял, что меня рядом с ним больше нет.

День шел за днем, ночь за ночью, а я продолжала оставаться в своем состоянии, больше похожим на летаргический сон, чем на жизнь. Телефон был выключен. Мне не хотелось никого видеть и не с кем не хотелось разговаривать. На все вопросы серьезных людей в погонах я уже ответила в первые дни. Меня затаскали по кабинетам и специальным учреждениям и, наконец, оставили в покое после того, как я подписала бумаги о неразглашении.

Но все равно нужно было как-то продолжать жить. Нужно было выбираться из своего кокона и познакомиться с новой реальностью, которая теперь ждала меня за дверью квартиры. А то, что она будет новой, я нисколько не сомневалась. Я еще помню слова дяди Паши, когда он сказал пять лет назад, что для принятия некоторых важных решений нужно, иногда, дождаться какого-нибудь знака. Теперь я понимала, о чем он говорил.

И когда в дверь моей квартиры настойчиво постучали, я сразу поняла, что это и есть тот самый знак. Не предзнаменование, это было бы слишком пафосно, но знак, что вот реальность и стала другой, и теперь она настойчиво приглашает взглянуть на нее.

Я открываю дверь, успевая поблагодарить саму себя за то, что хоть немного ожила в последние два дня, привела себя и квартиру в порядок и уже не смахиваю на замшелого лешего.

На пороге приятный мужчина, от которого так и веет официозом. Я слишком много видела таких в своей жизни в принципе и за последнее время, в частности: четкие формулировки, холодный взгляд, костюм с иголочки — так и хочется сказать: «Здравствуйте, товарищ майор».

— Майя Александровна, прошу прощения за ранний визит, но до вас не дозвониться.

— Пройдете?

— Я только передать вам, что сегодня вечером вас ожидают на, скажем так — неофициальном приеме. Думаю, повод вам известен.

— Догадываюсь. Мне обязательно присутствовать?

— Боюсь, что да.

— Хорошо, — вздыхаю я обреченно, — куда мне нужно прибыть.

— Домой.

— Но… — пытаюсь я возразить.

— Майя Александровна, сегодня в восемь часов вечера. Не опаздывайте пожалуйста. Всего хорошего.

Я закрыла за ним дверь. «Ну, вот и знак», — то ли с облегчением, то ли с обреченностью подумала я.

На встречу я надела свою летную форму. Хоть мне и сказали, что встреча не официальная, мне хотелось подчеркнуть, что визит мой продиктован исключительно необходимостью. И коли уж он связан с последними событиями, я буду оставаться в той роли, в которой приняла в них участие — пилотом.

Я так и каталась на свой красной «пуле». Мне не хотелось менять машину, хоть и была такая возможность. Она уже стала для меня живым существом и поменять ее было чем-то сродни предательству. И предавать даже машину мне теперь не хотелось.

Может, я бы и не поехала в родительский дом. В конце концов ничего бы мне не было, какие бы важные люди меня там не ждали, но у меня было твердое убеждение, что я обязана там быть. Что это именно то событие, которое, возможно, снова изменит до неузнаваемости мою жизнь.

Понимала я, что все это связано со мной, с тем важным дядечкой из Африки и с Шестовым. Я очень надеялась, что и он там будет. Даже не надеялась, а верила, как верят в какое-нибудь чудо.

При мысли о нем, у меня замирало сердце и сдавливало в груди. Не знаю, чего я ждала, мне просто необходимо было увидеть его. Снова взглянуть в его глаза и что-то там разглядеть.

Я оставила машину у ворот и поскреблась в дверь рядом, не особо надеясь, что наша партизанская договоренность с дядей Пашей еще действует. Но, к моему удивлению, дверь открылась и я, по привычке, будто и не было этих пяти лет, проскользнула в его сторожку.

Павел Аркадьевич смотрел на меня как на вернувшуюся в родные пенаты блудную дочь. В его глазах блеснули слезы. Он раскинул руки и я бросилась к нему в объятия.

— Пчёлка! Дай я на тебя посмотрю. Ну, надо же какая ты стала.

— Какая, дядь Паш, — я смахиваю слезу радости.

— Взрослая, расцвела, — он внимательно оглядывает меня с ног до головы.

Дядя Паша постарел за эти пять лет. Но держался еще бодро, хоть в голосе и появилась старческая хрипотца и он немного ссутулился, будто прожитые годы уже было не так легко держать на плечах, как прежде.

— Как там? — показываю на дом.

— Ждут тебя, ты иди, потом, если захочешь поговорим.

— Я соскучилась дядь Паш.

— Я тоже, Майя.

Я иду к дому и чувствую, как ноги становятся ватными. Теперь меня тревожит не только возможная встреча с Шестовым, но и встреча с родителями. Я не видела их все пять лет. Мы созванивались, отец несколько раз звал меня погостить, но сначала я не хотела появляться, словно боялась дать слабину и прогнуться под родительскими уговорами. В первый год мне было очень тяжело, и я вполне могла сдаться. А после, мне уже не хотелось. Я не верила, что меня примут просто как дочь, что не будет нравоучений, осуждений и попыток убедить меня, что моя жизнь ошибка, которую было бы не плохо исправить.

Все это и сейчас меня могло ожидать, но никакого воздействия оказать на меня уже не могло. Я уже та, кто я есть. Ни от кого не завишу. У меня свой путь. Я состоялась. Сама. И что мне теперь можно такого сказать по этому поводу, чтобы я восприняла это всерьез?

Я открываю дверь и захожу в дом. У меня щемит сердце. Все же это мой родной дом, дом, где прошло мое детство. «Твоя теплица, Майя», — говорю я себе.

Меня действительно ждут. Вижу мать и отца. Еще несколько незнакомых людей. «Как все официально на этом неофициальном мероприятии», — успеваю я подумать прежде, чем все взгляды устремляются на меня. Вижу, что отец едва заметно улыбается краешком губ, мама удивленно дергает бровью, разглядывая мою форменную одежду. В которой, точно это знаю, я выгляжу сногсшибательно. Моя бы воля, вообще бы никогда не снимала.

— А вот и наш второй герой, — слышу я и вижу, как ко мне на встречу идет тот самый мужчина, которого мы вывозили из Африки.

Он подходит ко мне, улыбается и будто чего-то ждет. Я недоуменно смотрю по сторонам, не очень понимая, как реагировать.

— Майя, вы меня не узнаете? — спрашивает он.

— Вы были в самолете, — я виновато улыбаюсь, опасаясь, что делаю что-то не так.

— Это да, но вообще не узнаете?

Я приглядываюсь и качаю головой.

— Ну, не удивительно, вы были еще ребенком.

И тут я вспоминаю.

— Костантин Валентинович?

— Точно, — и, понимая, что я вспомнила, он по-отечески обнимает меня.

Константин Валентинович Кононов. Один из друзей отца по дипломатическому корпусу. Он и правда частенько бывал у нас, когда я была маленькой.

— Представляешь, что я испытал, когда узнал, что пилот, который вытащил нас из этой передряги Майя Лебедева? Та самая Майя Лебедева, которую я с пеленок знаю.

Я не знаю куда деться от смущения. Все взгляды обращены на меня. И впервые я вижу, что и отец, и мать смотрят на меня с нескрываемым восхищением и гордостью.

«Что ж, хотя бы ради этого стоило пройти через все это», — думаю я.

Ко мне подходят остальные. Все что-то говорят мне, родители только держаться немного в стороне. Я понимаю, что ждут окончания этой условной официальной части. Но я все же не до конца понимаю, зачем все это. Ясно становится только когда Константин Валентинович протягивает мне красную бархатную коробку.

— Открой Майя.

Я открываю и вижу медаль и удостоверение к ней.

— За храбрость, — торжественно объявляет Константин Валентинович.

Я слышу аплодисменты и растерянно смотрю по сторонам.

— Вручение, скажем так, не совсем официальное, потому что того, что произошло в Африке, на самом деле не произошло вовсе, как ты понимаешь.

Я киваю. Все это мне уже известно после того, как со мной поработали специально обученные люди с тяжелыми взглядами и очень спокойными, но весомым голосами, объясняя, что значит секретность и не разглашение.

Я стою и все чего-то жду. Все происходящее никак не откликается во мне. Ритуал, который нужно соблюсти, не более. И в тот момент, когда я уже не надеюсь, что случится то, зачем я сюда на самом деле приехала, открывается входная дверь и появляется Андрей Шестов. Сердце ухает в живот, подскакивает к горлу, замирает на мгновение и пускается в такой галоп, что я не могу вдохнуть.

Он замирает на входе, глядя на меня. Он в костюме, без галстука, ворот рубашки расстегнут. Ему идет, не так как его офицерская форма, но все же. Я смотрю на него и едва сдерживаюсь чтобы не бросится к нему. И сдерживают меня вовсе не обстоятельства, не место, где я нахожусь и не люди, которые меня окружают. Сдерживает меня только то, что я не могу пока рассмотреть в его глазах той искры, которая блестела в них прежде, когда он смотрел на меня.

Мне кажется, что это мгновение длится целую вечность. Андрей отводит взгляд. У меня трясутся руки, я сую коробку с наградой под мышку и сцепляю пальцы, чтобы хоть как-то унять эту дрожь и молюсь мысленно: «Посмотри на меня, пожалуйста, еще раз. Хотя бы еще один раз. Я должна увидеть. Мне нужно увидеть!».

Он молча проходит мимо меня. Я только успеваю заметить, что он возмужал, нет больше в его лице мальчишеского озорства. Над правой бровью появился глубокий шрам, и я даже думать боюсь о том, как он его получил. И взгляд. Взгляд стал еще тяжелее и пронзительнее. Казалось, телом он здесь, а мыслями где-то очень далеко. И там, где он мыслями ничего хорошего нет.

— Андрей, — едва слышно шепчу я, когда он проходит мимо меня.

Вижу по тому, как дергает бровью, что он слышит меня. Но он проходит дальше, так и не глянув больше мне в глаза.