Глава 3 · Кто кого?

Из-за выпитого коктейля я больше всего сейчас сожалею не о том, что в голове стоит легкий туман, а чувства слишком обострены и вызывают не совсем адекватные для меня эмоции, а то, что мою красную «пулю» придется оставить где-то здесь.

Я решаю выйти наружу, подышать немного воздухом и присмотреть место, куда можно перепарковать машину на ночь.

На воздухе мне становится немного полегче. Туман в голове рассеивается, и я даже умудряюсь развеселиться от того, как еще мгновение назад не могла толком совладать со своими неадекватными реакциями на Шестова.

Из бара вываливается шумная компания, видимо на перекур. По голосам слышу, что это те, кто с Шестовым и тут же внутренне сжимаюсь, ожидая услышать и его голос. Здесь, он, конечно, меня узнает, и я нисколько не сомневаюсь, что он не упустит шанса подколоть или того хуже — снова как-нибудь оскорбить. Не знаю, чем уж так я ему насолила.

Стою, не оглядываясь на офицеров. Я заметила удобное место, куда можно переставить машину. Уже собралась вернутся в бар, попросить бармена переставить «пулю», и в этот момент кто-то сзади обнимает меня за талию, кладет руки на живот и крепко прижимает к себе.

От неожиданности я даже не успеваю отреагировать. Все происходит слишком быстро, а я как-то чересчур заторможенна.

Чья-то рука убирает мои волосы, горячо и нежно целует в шею, отчего у меня мгновенно вспыхивает внизу живота и вместе с тем холодеет в солнечном сплетении.

Я резко оборачиваюсь, уже собираясь залепить наглецу пощечину и лицом к лицу оказываюсь с Шестовым.

Он выше меня ростом, я смотрю на его губы, он глядит на меня испуганным недоумевающим взглядом. Все длится одно мгновение, но для меня это мгновение все тянется и тянется.

Он так близко, я чувствую запах его ненавязчивого легкого парфюма, чувствую тепло его тела и понимаю, что он совершенно не понимал кого обнимал и целовал только что.

Он резко отстраняется и спешит извинится:

— Простите! Я думал… вы со спины очень похожи на мою девушку, неловко вышло, — Шестов широко улыбается, но тут в его глазах я замечаю блеск узнавания, и улыбка тут же сползает.

То, что он обознался меня не удивляет, я и сама подметила наше мимолетное общее сходство с его подругой, со спины можно было ошибиться.

— Ну, надо же, какая встреча, у нас тут недопилот собственной персоной! Ну, здравствуйте.

От возмущения и от разницы в ощущениях от только что произошедшего, я буквально задыхаюсь и не нахожу, что ответить.

— Что за недопилот? — подключаются его друзья.

— Да из-за нее и ее трактора я сегодня нагоняй получил, — отвечает с усмешкой Шестов.

Все! Больше я не намерена это терпеть!

— Если бы кое-кто смотрел куда летит, и не нарушал правила полета, никакой трактор ему бы не помешал! Слышала я как тебя зовет твое начальство — гений-идиот, я бы на их месте первую часть убрала!

Он удивленно приподнимает бровь, явно не ожидая от меня отпора.

— Так это я не видел куда лечу? Вот так новость, а ничего, что это ты залетела не в свой сектор и благодарила бы бога, что я вовремя отреагировал. Это мое, как ты говоришь, начальство уже настолько привыкло всех собак на меня спускать, что даже разбираться не стали, кто куда залетел. У них традиция такая, если что-то произошло, безусловно виноват Андрей Шестов.

«Так тебя, наглец, Андрей зовут», — отмечаю я про себя и вслух отвечаю:

— Так ты еще и ответственность на себя брать не умеешь? Не удивительно, глядя на тебя сложно поставить в одном предложение Андрей и ответственность.

— Что у вас здесь происходит? — слышу я голос его девицы, которая, видимо, уже заждалась своего идиота и решила проверить куда он подевался.

Меня так и подмывает сказать: «Ничего особенного, он просто обнимал меня и целовал в шею, все в порядке, иди дальше делай, что ты там делала». Но, конечно, я ничего не говорю.

Меня трясет от того, что ко всему этот гад еще вину за инцидент хочет на меня переложить.

— Как можно быть таким бессовестным? — бросаю я ему.

— О чем она говорит, Андрей? — вмешивается девица.

— Все нормально, Галь, я тебе рассказывал сегодня про нагоняй от начальства, помнишь? Ну, так вот это из-за нее.

Эта самая Галя смотрит на меня будто я олицетворение всех бед на земле. Но в то же время с недовольство поглядывает на Шестова. Не смотря на его объяснение она будто чувствует, что он только что перепутал меня с ней. Я это вижу по ее глазам. Она не знает, что произошло точно, но точно знает — что-то произошло.

Так уж устроено женское сердце. Оно не предполагает, оно знает, хоть и не всегда может расшифровать это знание. И тогда подкидывает в сознание предчувствия и ощущения, которые и становится тем, что управляет женщиной в той или иной ситуации.

И мне, как бы это странно ни звучало, нравится, что Гале не нравится. Но и терпеть очередной выпад Шестова я не собираюсь.

— Ладно, пребывай дальше в своих заблуждениях, я не собираюсь больше это обсуждать, — я смотрю на него и пытаюсь подметить хоть что-то чем можно было бы его зацепить — мгновенно и больно.

Взгляд падает на часы. Я вижу, что у него старые какие-то пошарпанные с мутным стеклом часы:

— Первый раз вижу, что у пилота такие убогие часы, денежек не хватает?

Укол попадает точно в цель. Он машинально одергивает рукав, пряча часы.

— Ну, да, кто ты, если тебя вытащить из истребителя? Лейтенант зеленый, а гонору, как у генерала, людей бы не смешил хоть.

Вижу, что на его Галю мои выпады производят еще большее впечатление, чем на него.

— Пойдем, — Галя тянет Шестова за руку, — не связывайся с ней.

Он послушно идет вслед за ней.

— Еще и под каблучком мальчик, — говорю я негромко, но так, чтобы он наверняка услышал. И вижу, как он не выдержал и обернулся глянуть на меня. И эта шпилька в цель.

«Иди-иди Андрей Шестов, не на ту напал, мальчик», — злорадствую я мысленно.

В его взгляде я замечаю, что хоть мои уколы ему и не по душе, он не раскис и не обиделся. Ровно тоже самое я видела, когда его отчитывали в командном пункте и ровно также он глянул на меня тогда, когда выходил и бросил те обидные слова.

На все это он реагировал не как на едкое замечание, а скорее как на несправедливость, с которой вот прямо сейчас он не может или не хочет бороться.

Мне становится немного не по себе. Я вдруг понимаю, что своими словами не столько его подколола, сколько саму себя. «В часы вцепилась, что к чему, Майя, причем здесь вообще часы?», — отчитываю я себя.

Я возвращаюсь в бар, иду к барной стойке, чтобы расплатиться с барменом и уже направляясь к выходу не справляюсь с собой и бросаю взгляд на компанию Шестова.

Он смотрит прямо на меня, теперь не только с пренебрежением, но как мне кажется и с легким интересом. Только природа этого интереса остается для меня непонятной. Я до этого дня еще не чувствовала на себе подобных мужских взглядов. Это и не похоть, и не взгляд — слащавый намек на какие-то толстые обстоятельства. Шестов изучает меня будто противника или соперника, который только что нанес ему удар и теперь он примеряется, как ему ответить.

От этого взгляда по спине пробегают мурашки. Шестов все смотрит и даже не замечает, что его Галя все это время глядит на него. Следит за его взглядом, уже с неприкрытым раздражением смотрит на меня и снова на Шестова.

И только когда она уже дергает его за локоть, он очухивается и улыбается ей, будто ничего сейчас не произошло.

Да, для любого мужчины в этой игре взглядов ничего нет, но для женщины здесь намного больше смыслов, чем в сказанном вслух.

Для женщины только в этом и смысл.

Город уже раскрасился светом фонарей и подсветок. Москва готовится к ночной жизни. Прогуливаются влюбленные парочки, шумные компании. Проносятся бешенные самокатчики, а разноцветные курьеры в форменной одежде спешат кому-то доставить снедь под просмотр сериалов.

Я запускаю Яндекс такси, к счастью, машина находится тут же. Я достала из багажника своей «пули» спортивную сумку, где хранится мое сокровище — летный комбинезон и шлем. Уже через две минуты я на заднем сиденье такси, везущем меня домой.

Ехать нужно загород, но туда, где находится наше родовое гнездо добраться можно быстрее, чем в некоторые районы по городу — закрытый поселок в Одинцовском районе. Я могла бы отправиться пешком, здесь в центре неподалеку наша квартира, но я ее не люблю. Мне в ней неуютно, не квартира, а музей какой-то. Выставка достижений нашей семьи. Историческое здание, где живут государевы люди, коими являются и мои родители, кем должна стать, и я впоследствии.

Наш загородный дом хоть и выдержан в похожем стиле и тоже олицетворяет собой квинтэссенцию пафоса — обитель небожителей, все же нравится мне больше. Там есть, где спрятаться, есть много мест, не пропитанных атмосферой чего-то монументального и столь важного, что даже ходить по дому нужно так, будто находишься на официальном приеме.

В этом доме есть моя комната, в которой все так, как нравится мне, и даже мои чопорные родители ничего не могут с этим поделать. Здесь по стенам как в баре «Воздух» есть несколько портретов прославленных женщин летчиков. Здесь мои модели самолетов, которые я собирала с самого раннего детства и бронзовый бюст лучезарного Гагарина.

Родители только диву давались, когда я маленькая наотрез отказывалась играть в куклы. Подавай мне самолетики и все тут.

В семь лет я заявила, что буду космонавтом. Тогда родители только посмеялись и даже похвалили за такое стремление. Но когда в четырнадцать я пыталась настоять, что буду летчиком, они уже не смеялись. Мне четко обозначили, что это невозможно. Что есть традиция, есть преемственность в семье Лебедевых и небо точно не сфере интересов этой семьи. Есть цели важнее, а меня ждет после окончания школы Московский Государственный Институт Международных отношений и точка.

Не сказать, что мои родители тираны. На самом деле они во мне души не чают. Я никогда не чувствовал себя несчастным ребенком. А когда подросла даже стала понимать эти их установки и в какой-то мере приняла.

Но все равно я ничего не могу с собой поделать. Небо — это одержимость. И это больше, чем, как говорят «адреналиновая зависимость». Здесь что-то другое. Извечная тоска человека, которая появилась тогда, когда он впервые увидел птицу в небе, осознал ее полет и понял, что ему никогда не получить такой свободы и легкости.

И с тех пор человек всеми силами пытался подняться в небо. Рисковал, погибал, но все равно не останавливался. И, наконец, он покорил небо. Но и этого оказалось мало. Он хотел подниматься все выше и выше, пока вообще не выбрался за пределы земного тяготения. Что это? Одержимость? Адреналиновая зависимость или все-таки что-то больше? Больше, чем сам человек.

Я выбралась из такси, набрала код на электронном замке и просочилась во двор нашего дома, окруженный неприступным трехметровым забором.

Родители уже точно были дома, и я могла с ними столкнуться сразу, как только войду. Поэтому, мне нужно было оставить где-то мою сумку с летным комбинезоном и шлемом, чтобы не вызвать лишних вопросов и не усугублять ситуацию, если вдруг они поинтересуются, что у меня там.

Я нырнула в домик охраны тут же у ворот, где сегодня дежурил мой давний сообщник — наш бессменных сторож уже много лет, столько лет, сколько я себя помню — Павел Аркадьевич, которого я всегда звала дядя Паша. Выросла, но так и зову.

— Дядь Паш, я у вас сумку брошу? — я виновато улыбаюсь и пожимаю плечами, будто отвечая на его незаданный вопрос, дескать, снова партизанишь?

— Партизаню, дядь Паш, партизаню.

Я оставляю сумку и направляюсь к дому. Тревоги мои были необоснованны. С родителями я не пересекаюсь. Избежав нравоучений, я запираюсь в своей комнате и бросаюсь на кровать.

Этот день меня вымотал. Впервые после полетов я не чувствую себя спокойно и умиротворенно. И уже известно, из-за чего, а точнее из-за кого.

Но сейчас вопреки моей воле, я вспоминаю не полет, даже не презрительные слова, брошенные в мою сторону на аэродроме и возле бара. Я вспоминаю стальные глаза, вспоминаю тепло рук, оказавшихся на моем животе, вспоминаю такой нежный и одновременно страстный поцелуй в шею.

У меня потянуло внизу живота, я сжала бедра и повернулась на бок. Но наваждение никуда не делось. Теперь добавился еще и запах. Сердце заколотило молоточками по вискам. Невольно с губ сорвался тихий стон.

«Да, что происходит, едрить колотить!», — одергиваю я себя мысленно и вскакиваю с кровати.

Смотрю на себя в зеркало: «Боже, Майя, что с глазами?». Зрачки расширены как у кошки в темноте, на щеках румянец, губы сухие от горячего дыхания.

— И как тебе теперь уснуть? — спрашиваю я свое бешенное отражение в зеркале.