Глава 4 · Птица другого полета

Мобильник трезвонить на всю комнату, выдергивая меня из сна. Я смотрю на экран еще не продрав глаза, меня зачем-то с самого утра уже хочет слышать мой инструктор.

— Тут такое дело, Майя, — я слышу, что голос у него такой, что не предвещает ничего хорошего. — В общем, вчера — это мы с тобой учудили, а не тот летчик. Моя вина, ты не переживай, это я что-то в полетном задании напутал и чуть обоих не загубил.

— Чем нам это грозит? — спрашиваю я.

— Тебе ничем, а я все улажу, не волнуйся и готовься к сдаче на допуск.

«Черт!», — шиплю я и тут же вспоминаю стальные глаза Шестова. «Так он как есть говорил, оказывается, ясно, чего он на меня набросился», — я от досады прикусываю губу.

«Ладно, виновата я, даже не я, а инструктор, но тем не менее, дает ли это ему право так разговаривать со мной? — думаю я, — нет, не дает. А если тебя, Шестов, начальство вечно мордой по грязи возит, может, есть за что? И нечего жаловаться на мой, как он там сказал — трактор. Это у тебя трактор, а у меня чудесная птица, засранец!».

Я смотрю на модель Су-57 у себя на столе виноватыми глазами, словно извиняюсь, что назвала это чудо человеческой мысли трактором.

Я спускаюсь со своего третьего этажа на первый, где мама уже шуршит, готовя завтрак. На самом деле у нас был семейный повар, но именно завтраки мама ему не доверяла.

Я спрашивала ее как-то об этом. Она отвечала: «Ну, уж нет, утро — это время семьи. Мы и так толком вместе не собираемся. Постоянно вокруг кто-то есть. Отец вечно занят, ты вся в учебе, да и кроме учебы пропадаешь где-то. Я вас хоть по утрам могу всех поймать и хоть как-то позаботиться».

Я была благодарна ей за это. И за то, что завтракали мы на кухне, а не как обычно, когда обедали и ужинали — в столовой. Не нравилась мне эта чопорность. Но я понимала почему так, а не иначе. Действительно, за обедом к нам постоянно кто-нибудь присоединялся, как и за ужином. И все действо больше напоминало какую-то условность, ритуал. Будто мы в девятнадцатом веке живем, и к тому же дворяне какие — ведем светские беседы.

Ни поесть нормально, ни поговорить по-семейному. Зато завтрак — действительно наше время.

В этот раз мама готовит блинчики, отец сидит на высоком стуле у стола-стойки, я сажусь напротив него.

Мама ставит первую партию пышущих жаром блинчиков, я тут же хватаю один и щедро макнув его в сгущенку, отправляю в рот.

Отец читает газету, но смотрит на меня краем глаза и слегка улыбается, видимо от того, что я обляпалась сгущенкой.

Я каждый раз поражаюсь тому, что он все еще читает газеты.

— Пап, ты пока ее читаешь, там уже все новости обновились, давай я тебя на телеграм канал этой газеты подпишу?

— Дело не в новостях, Майя, — он смотрит на меня поверх очков, — а в традиции, в ритуале, если хочешь, в запахе свежей газеты и времени проведенной за ней. А я твой телеграм сколько не нюхал, ничего не почувствовал.

Я прыскаю смехом, чуть не забрызгав сгущенкой его газету.

— И вот это тоже, — смеется отец, глядя на меня.

Он кладет газету на стол, и я вижу — что-то торчит между страниц.

У меня ёкает сердце. Я вижу заветные буквы — МАКС и слово пропуск.

— Бери-бери, — кивает отец.

Я хватаю пластиковый бейдж, на котором написано — Международный авиакосмический салон. Пропуск — Майя Лебедева. Аэродром Жуковский.

— У меня там делегация будет, решил, что тебе тоже нужно, — говорит отец как бы между делом, хотя прекрасно знает мою одержимость самолетами.

— Спасибо, папа, — я вскакиваю со стула и крепко обнимаю.

С этим пропуском я могу посещать не только общие мероприятия, но и закрытые, те, куда простых смертных не пускают, а это дорогого стоит.

Отец, хоть и был против того, чтобы я связывала свою жизнь с небом, понимал, что с моей тягой все равно не справится. Это он покупал мне все модели самолетов и даже в какой-то мере поддерживал мое увлечение, надеясь, что я выросту и переболею этим детским увлечением.

И сейчас его подарок того же рода. Если бы он знал, что я в тайне учусь на пилота, он бы рассвирепел. И не только оттого, что я нарушаю запрет, а больше потому, что я, как он говорил: «Не должна просто так рисковать жизнью». Если можно избежать опасности, ее нужно избегать, так считает отец, и мама его полностью поддерживает. И не нужно лезть туда, где вероятность свернуть себе шею выше всего.

Я доедаю последний блин, хватаю пропуск, целую маму, целую отца и отправляюсь в свою комнату. И только когда поднимаюсь на третий этаж, вспоминаю разговор в командном диспетчерском пункте: «Борт номер один Шестов сопровождает через два дня. А еще через два дня у нас международный авиакосмический салон в Жуковском. И демонстрационные полеты у него там».

Ладошки тут же становятся влажными, сердце проваливается в живот и возвращается на место взяв такой темп, что у меня дрожат пальцы на руках.

Я открываю дверь, сажусь на кровать и бессмысленно пялюсь на пропуск, мыслями находясь уже где-то за пределами и комнаты, и нашего дома.

* * *

Я никак не могу понять, почему у меня постоянно такая реакция, стоит только вспомнить Шестова. Да, конечно, он привлекателен, да, что там привлекателен, он прекрасен, черт его дери! Эти его стальные глаза! Надменный взгляд, острые слова. В общем все, что по идее должно отталкивать меня от него, именно это и волнует больше всего.

Разобраться в этом на самом деле было не так уж и сложно. Кем мне, влюбленной в небо и авиацию, грезился мужчина мечты? Ну, конечно — летчик истребитель. Я всегда считала, что это вершина. Ну, может еще космонавты, но космос все-таки уже не небо. Это нечто другое и в космос меня уже не тянуло так как в детстве.

И вот Шестов. И все говорит о том, что от него нужно держаться подальше.

Во-первых, я ни за что не пойду сама к такому наглецу, такому грубияну, и уж точно никогда не подойду и не подпущу к себе мужчину, который смотрит на меня как на вошь незначительную.

Все это диктовал мне разум, и все это совершенно не слушало сердце. Оно жило какой-то своей отдельной жизнью. Колотилось там само по себе в груди бросая меня то в жар, то в холод, и плевать ему было, что я там себе измышляю.

Во-вторых, у Шестова уже есть эта его Галя. Если уж на то пошло. И Галя, ему подходит. Такая же надменная и смотрит на окружающих как на пресмыкающихся. А то, как он обнял меня, как поцеловал, он же думал, что я — это она. Это ее он хотел вот так обнять, ее хотел вот так поцеловать.

«Фу! Блин!», — меня передергивает, словно я что-то протухшее съела. Именно оттого, что вся это нежность предназначалась не мне.

Мне нужно за что-нибудь зацепиться в себе, за что-то такое, чтобы не казалось, будто у Шестова надомной есть какое-то превосходство. «Пока выглядит именно так, но так ли это на самом деле?», — задумалась я. Кто такая я, если разобраться? Мне только двадцать, лет и я заканчиваю один из самых, если не самый престижный ВУЗ страны, если учитывать, открывающиеся после него перспективы. Меня ждет безоблачное будущее, как говорит мой отец, если я буду следовать правилам. Другой вопрос, буду ли, но все же.

Я великолепно выгляжу. У меня шикарные светлые волосы, идеальная фигура, длинные ноги, крепкая молодая грудь, пронзительные голубые глаза. Я умна, я будущий пилот. «Да я вообще идеальна!», — отвесила я сама себе комплимент. У меня влиятельная и богатая семья, я вообще себе ни в чем могу не отказывать.

Опять же, другой вопрос, что я всем этим не особо пользуюсь. Отец, наверное, думает, что деньги я трачу на развлечения, и не догадывается, что уходят они у меня на обучение пилотированию и сами полеты — удовольствие не из дешевых. А все, что остается, я откладываю. На что там откладывал бы Шестов, например? Со своей офицерской зарплатой? На жизнь он бы откладывал. Я же коплю на самолет. На самолет! Подумать только! На собственный легкомоторный самолет, и откладываю успешно.

Обо мне можно сказать — золотая молодежь.

Ото всех этих мыслей мне, вдруг, становится как-то немного противно. Я сажусь на кровать и слезы сами собой катятся из глаз. Я сама только что перечислила все, что любую другую девушку моего возраста делало бы по-настоящему счастливой. Но только не меня.

Я даже вот эту мысленную ревизию провела только потому, что снова разозлилась на Шестова.

И все же. Опора мне сейчас нужна. Пусть хотя бы все это перечисленное будет опорой. А на МАКС я надену свое самое сумасшедшее платье. И если, вдруг, пересекусь с Шестовым, хочу, чтобы он дар речи потерял. Чтобы заткнулся, пускай мысленно. Чтобы понял, что на самом деле, чего бы он там о себе не думал, такой как я ему не видать. Я птица другого полета.

«Вот только чего ты тогда сидишь на кровати и ревешь, птица другого полета?», — спросила я сама себя и разрыдалась еще сильнее.

Стук в дверь заставил меня смахнуть слезы, но от вошедшей в комнату мамы ничего было не утаить.

— Майя, что случилось, — спрашивает она и садится рядом со мной на кровать.

— Все хорошо, мама, так что-то, накатило.

— Ты не влюбилась ли, дорогая?

— Скажешь тоже, — я вздыхаю, но получается какой-то беспомощный всхлип.

— И хорошо, — кивает мама.

Ее слова меня немного удивляют. С чего бы это хорошо, если я в свои двадцать лет еще не влюбилась?

— Любовь — это, конечно хорошо, — мама будто сама поняла, что сказала не то. — Но лучше, когда все происходит в свое время.

— Что ты имеешь в виду? Разве можно такое подгадать.

— Можно, нельзя — не в этом дело, главное — любить нужно того мужчину, который не только этого заслуживает, но и который на одном с тобой уровне.

Слезы уже высохли. Слова матери вернули меня в реальность, и я все никак не могу понять к чему она ведет.

— А как это — заслуживает? Разве можно как-то определить, когда влюбляешься, кто чего заслуживает, и, что значит на одном уровне?

— Ты меня понимаешь.

— Нет, мама, я тебя совсем не понимаю! — я встаю с кровати, мама встает следом.

— Жизнь сложнее, чем кажется, Майя. Ты же понимаешь, что не каждый человек, может стать членом нашей семьи. А твой будущий муж, например, будет членом нашей семьи, верно?

— Ну, допустим, — я складываю руку на груди.

— И как ты думаешь, достаточно для этого только твоей любви?

— Для меня достаточно!

— Но ты же не в вакууме живешь.

— И? О чем ты говоришь, мама? — я уже откровенно злюсь и повышаю голос.

— А чего ты нервничаешь, дочь? Ты же сама сказала, что не влюбилась, откуда столько экспрессии?

Я поджимаю губы. Здесь она права. «И правда, чего я раздухарилась?», — спрашиваю я себя. Но все равно не могу успокоиться. Слова матери поселяют во мне какое-то дурное предчувствие. Будто я враз лишилась любого возможного выбора.

И хоть сейчас никакого выбора передо мной еще не стоит, я бы хотела, если все-таки придется выбирать, я опиралась на что-то другое, нежели на то, что предлагает мама.

Она обнимает меня, целует и смотрит глазами, в которых я вижу какое-то такое сожаление, что становится не по себе.

Будто уже сейчас она знает что-то такое, что мне только предстоит узнать и, что мне точно не понравится.