Глава 25 · Под защитой темноты

Я не поверила Шестову, не поверила, что он будет ждать меня в гостинице. По его глазам я видела, будто он сказал это только чтобы избавиться от меня прямо здесь и сейчас. И сейчас я впервые пожалела, что не сменила за эти пять лет свою машину. Слишком уж броская моя красная «пуля».

Наверное, это было какое-то наваждение, но я дождалась, когда Шестов немного отъедет и пристроилась за ним, стараясь держать достаточную дистанцию, чтобы остаться незамеченной.

«Дура-дура-дура! — ругалась я на себя, — ты не видишь, что ты ему теперь безразлична? Что ты пытаешься ему сказать? О чем поговорить? Что ты можешь сообщить ему такого, чего он не знает?». Но все равно я послушно ехала за ним, не слушая доводов разума.

Удивительно, что появление Шестова на мероприятии широкими мазками замазало все, что было в этот вечер на этой картине. Помню, мне говорил что-то отец. Помню что-то говорила мама. Остались только обрывки фраз: «Мы гордимся тобой, дочь… двери всегда для тебя открыты… неверное, мы были не правы».

Услышь я такое в первый год, когда только начала выгрызать свое место под солнцем, когда билась и с самой собой, и с окружающим меня миром, такие слова я бы уже посчитала победой. А теперь мне все равно. Я, конечно, рада, что между мной и родителями нет больше никакой войны, но даже если бы она продолжилась — это ничего бы для меня уже не поменяло и не имело никакого значения. Теперь нас, наверное, можно считать полноценной семьей, где все на равных, где у родителей своя жизнь, а у ребенка, взрослого уже такого ребенка — своя. И можно по-настоящему друг другом гордиться.

Я стою у двери в его номер и никак не могу удержать дрожь в руках. Меня колотит будто от озноба. Ощущение такое, что, шагнув за этот порог обратно прежней я не выйду. Но я готова к этому. Осторожно толкаю дверь. Она не заперта и в нос тут же бьет запах спиртного.

Шестов сидит за столом в брюках и не застегнутой рубашке. Перед ним бутылка коньяка, бокал и никакой закуски. Бутылка почата больше, чем наполовину.

— Привет, Майя, — бросает он, не глядя на меня и выливая в бокал половину от оставшегося коньяка.

Я сажусь за стол ровно напротив него. Он опрокидывает в себя коньяк.

Смотрю ему в глаза и не вижу в них сильного опьянения, только легкий туман.

— Никак не могу напиться, представляешь? — словно в подтверждение моих мыслей спрашивает Шестов.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. О чем поговорить хотела?

И в этот момент я думаю: «А о чем я действительно хотела поговорить?».

— Прости меня, — единственное, что приходит мне в голову.

— За что?

— За то, что сбежала.

— Да нечего тут прощать, Майя. С любой точки зрения ты поступила рационально. За что прощать? За то, что не захотела жить в дыре, в которую я тебя пытался затащить, за то, что не захотела разделить судьбу «сбитого летчика»? За что?

— За то, что любовь нашу предала.

— Да брось ты. Любовью сыт не будешь, — бросает Шестов, но как-то неуверенно, будто сам не верит в то, что говорит.

— И что это означает? — я не была готова к такому.

Мне хотелось, чтобы он разозлился. Чтобы он выплеснул на меня свою злость, обиду. Я бы тогда поняла, что еще не безразлична ему. Но вот такое простое — на за что прощать, говорило только об одном — Шестов ничего не ждал от нашей встречи и этот разговор, что он есть, что его нет — все едино.

— Ты лжешь сам себе, — говорю я.

Шестов выливает в бокал остатки коньяка, выпивает одним залпом, и теперь я замечаю, что алкоголь сделал свое дело и он немного опьянел.

— Лгу? А нужно, видимо, сказать правду? Ну, что ж, а какая она эта правда, Майя?

— Очень простая. Я дура была. Не разглядела, что в жизни по-настоящему важно, а что нет. Я испугалась. Испугалась трудностей. Но я не вернулась домой, Андрей.

Тот в удивлении дернул бровью.

— Да, не вернулась. Я продала самолет, который ты подарил, чтобы выживать первое время и закончить летную школу. Я все сделал сама. Я уже давно не та тепличная Майя, которой ты меня знал.

— И что? Я должен аплодировать или что? Зачем ты мне все это рассказываешь?

Он вскочил с места, подошел к окну и сложил руки на груди.

— Я видел какая ты стала. Настоящий боец. Не каждый мужик справился бы с тем, с чем справилась ты, тогда, когда мы уходили из-под обстрела. Да, я восхищен, — он говорил, по-прежнему стоя у окна и не оборачиваясь. Словно и не мне, а так — озвучивал мысли вслух. — Только что это меняет. Ты же пришла не для того, чтобы все это озвучить и не для того, чтобы получить от меня прощения, верно?

— Я пришла за тобой, — отвечаю я и сама удивляюсь тому, что говорю.

Я так запросто это сказала, вообще без какого-либо сопротивления, что мне тут же полегчало, будто сбросила груз с плеч. Да, вот так вот просто. Без экивоков и недоговоренностей. Без лжи самой себе. Я пришла за ним. Потому, что любила его все эти пять лет и любовь моя не ни йоту не стала слабей. Она была выше и сильней меня самой. Выше и сильнее даже того, кого я люблю — Шестова. Она оказалась тем самым чувством, о котором говорят как о некоем чуде. Как о чувстве, которое придает жизни смысл.

О таком писали поэты прошлых веков, и догадывались писатели. Любовь с первого взгляда. Один раз и навсегда. Как бы наивно это не звучало.

И мне было не стыдно признаваться в этом самой себе. Наоборот, все во мне ликовало от того, что я в полной мере это осознала. И на самом деле, мне было все равно, что скажет сейчас Шестов, все равно, что он сделает. Как бы не было больно, ничто уже не убьет во мне это чувство. Даже если он прогонит меня, и я действительно его больше никогда не увижу. Все равно такая любовь будет жить. И я собиралась за нее побороться. Даже если он бороться не хочет.

— Скажи, что ты меня больше не любишь, Андрей. Не надо больше ничего. Не нужно ничего объяснять и в чем-то убеждать. Просто скажи — я больше не люблю тебя, только положа руку на сердце скажи. Только если это действительно так.

Шестов стоит по-прежнему, глядя в окно.

Сердце мое колотится как бешенное. Я буквально вся трясусь в ужасе от того, что он возьмет и скажет это. Но почему-то вместе с тем, я не верю, что он такое произнесет. Меня уже мутит на этих эмоциональных качелях, а он все молчит.

Наконец, он поворачивается ко мне. Туман опьянения немного развеивается в его глазах, но не окончательно.

— Я не могу этого сказать?

— Почему?

— Не могу.

— Скажи почему! — я повышаю немного голос, губы мои дрожат, к глазам подступают слезы. — Скажи мне.

— Потому что я люблю тебя.

Мне хочется вскочить и броситься к нему, но говорит он это так, что это кажется неуместным.

Он подходит ко мне, встает за спиной. Я замираю, слышу только как гулко бьется сердце.

Шестов наклоняется, я чувствую это, чувствую его дыхание на своей макушке. Он глубоко вдыхает и заправляет прядь мне за ухо. Я чувствую его губы возле уха, мурашки разбегаются по спине.

— Я полюбил тебя, как только увидел и не переставал любить ни секунды. Меня из-за этой любви пули не брали, словно покров надо мной, — шепчет он мне на ухо, а у меня из глаз текут горячие слезы. — Я хотел сдохнуть там, куда отправился, но любовь эта, Майя, смешала все мои планы. Я люблю тебя так сильно, что это больше и чем смерть, и чем жизнь. Я так люблю тебя, что у меня нет сил справиться с этим.

Я вскочила, обхватила его лицо ладонями:

— Тогда, что мы сейчас делаем, к чему разговоры, просто будь со мной.

Но он будто не услышал, что я сказала.

— Именно потому, что так люблю это невозможно. Я люблю, но не верю тебе. Я не доверяю тебе. Я не могу положиться на эту любовь, не могу положиться на тебя. Второй раз я это не переживу. Что если очередная трудность заставит тебя сбежать. Как я могу быть уверен, что ты останешься со мной, если будет какая-нибудь проблема, которая покажется нерешаемой. Знаешь, я готов любить тебя до конца своих дней, но я не хочу провести эти дни постоянно боясь того, что приду однажды домой, а тебя нет.

Он проговорил все это и только тогда взял мои руки и отвел их от своего лица. Но он не отпустил их. Он держал меня за запястья. Не отстранялся, не отходил. Будто сам пытался сейчас всеми силами поверить в то, что сказал.

Я прижимаюсь к нему и аккуратно, словно боюсь спугнуть, касаюсь губами его губ. Он не отвечает, но и не отталкивает. Я целую еще раз, сначала верхнюю губу, затем нижнюю. И он отвечает. Нежно, осторожно, едва-едва касаясь моих губ. Тепло разливается по моему телу. Я запускаю пальцы ему в волосы, он обнимает меня за талию, все так же осторожно, словно боится, что лишним неаккуратным движением спугнет момент.

Я поворачиваю голову и прижимаюсь щекой к его плечу, он целует меня в макушку, проводит рукой по спине.

Андрей поворачивает мою голову, приподнимает пальцами подбородок, и мы сливаемся в таком долгом и бесконечно нежном поцелуе, что исчезает и этот гостиничный номер, и гостиница, и город, и весь мир.

Мы проваливаемся друг в друга, словно в открытый космос. Это больше, чем просто поцелуй, это больше, чем наслаждение — это разговор двух душ и двух сердец на языке причины мироздания.

«Вот сейчас, вот сейчас можно и умереть, — думаю я в этот момент, — разве может быть что-то выше этого?».

Ночная тьма выдавливает окно, вливается в этот гостиничный номер, заполняет его до потолка и окутывает нас своим мягким черным бархатом, пряча от лишних глаз. Чтобы даже звезды, который пытаются своим холодным светом наделать в этой тьме дыр, только бы заглянуть, что происходит под этим нежным бархатом, остались ни с чем. И у них не получается сорвать с нас покров тьмы, и они не видят, как падает на пол рубашка Андрея, как распускаются мои волосы и струятся по спине и плечам.

Тьма становится плотнее. Теперь это не бархат, а тяжелый шелк. Он приглушает звуки, чтобы все осталось только между мною и Андреем. И черный шелк превращается в теплое, но невесомое одеяло, чтобы ни звезды, ни глупая луна, вздумавшая таращиться в окно, не разглядели прикосновений, которые только для нас с Андреем. Чтобы не подсветил лунный свет тот момент, когда сливаются вместе две души, когда двое становятся одним.

И только когда слышится последний стон, когда дыхание обрывается, когда становится слишком жарко, тьма возвращается восвояси. Немного смущенная тем, что была невольным свидетелем. И отворачивается луна, пристыженная за свое любопытство. И звезды завидуют тому блеску, что у нас в глазах.