Глава 27 · Искра

Я во второй раз закрывала дверь в прошлую жизнь. В первый раз я только приоткрыла эту дверь, проскользнула за нее, и в ужасе чуть было не забежала обратно. Вовремя остановилась. И все же нашла в себе силы закрыть эту приоткрытую дверь и двинуться вперед. Я потеряла человека, которого люблю всем сердцем, но я стала тем, кем стала. А это дорогого стоит.

И вот снова я закрываю дверь. Теперь безо всяких сомнений. Я закрываю ее плотно, мне не страшно, я четко вижу свой путь и отдаю себе отчет в том, что делаю.

Я спокойна, наверное, я вообще никогда не чувствовала себя настолько уверенно как сейчас. Можно ли сказать, что мне не страшно? Конечно, страшно. Я как могу все потерять, так и обрести все, что моей душе и сердцу угодно. Но сейчас я знаю, что бросаю все не ради того, чтобы обрести свободу, прежде всего — свободу принимать самостоятельные решения, как это было, когда я побежала из дома. Не ради того, чтобы понять кто я есть, не ради того, чтобы состояться в жизни и крепко стоять на ногах. Так крепко, чтобы никто не смог сбить меня с ног. И, чтобы никто не мог сказать, что я это сделала не сама. Но только ради того я закрываю эту дверь, чтобы обрести свое счастье.

Я не хочу мимолетного счастья. Я не хочу одного счастливого мгновения. Я хочу, чтобы счастье было настолько растянуто во времени, сколько у меня вообще этого времени осталось. Верю ли я в то, что это возможно? Безусловно. Иначе и быть не может.

Сан Саныч сдал все явки и пароли. Я знала, когда выезжает Шестов, знала на каком поезде, изучила маршрут и решила, что мне не стоит действовать впопыхах.

Шестова я решила перехватить по дороге. Он уже вторые сутки ехал в поезде до Хабаровска. Ни о чем спрашивать я его больше не собиралась. Не знаю, что он там себе надумал, но у меня в отношении него свои планы. Измором возьму, если потребуется. «То же мне, птица высокого полета, черт тебя задери», — с этими мыслями я купила билет на поезд, в котором будет ехать Шестов. К счастью, в купе он должен в Иркутске оказаться один и, чтобы никто не нарушил мои планы, я выкупила остальные три места до Хабаровска, откуда нас на Камчатку доставит самолет.

Когда я поднялась в самолет и устроилась в кресле, тут же поймала себя на мысли, что впервые за долгое время, наверное, буквально с детства, собираюсь лететь в качестве пассажира.

Ощущение было странным. Я вдруг почувствовала легкую аэрофобию. Поначалу меня это даже рассмешило, но все равно я не могла полностью расслабиться. Все из-за того, что я не управляла этим самолетом. Я подумала о том, что это похоже на всю мою жизнь до встречи с Шестовым и того злополучного дня, когда я от него ушла.

Потому мне было страшно, что я была только лишь пассажиром в самолете жизни и ничем не управляла. Полностью положившись на того, кто за штурвалом. А кто там был за штурвалом самолета моей жизни. Сейчас кажется, что в кабине вообще никого не было и самолет летел на автопилоте.

Но сейчас я была за штурвалом, я принимала решения, и только я отвечала за свои ошибки и за любые принятые решения. Эта мысль успокоила меня и как только самолет набрал высоту я не только успокоилась, но даже благополучно заснула и проспала без тревог весь полет.

Осень в Иркутске оказалась не такой ласковой как в Москве, но не менее прекрасной. Здесь ее дыхание было куда свежее и уже увядшее лето сдавало свои позиции куда быстрее.

До поезда оставалось пару часов. Я расположилась в зале ожидания, устроилась на сиденье, закинув ноги на чемодан.

На вокзале совсем другое настроение нежели в аэропорту. Скорость передвижения накладывает свой отпечаток. В аэропортах суетливо. Само ощущение, что через несколько часов самолет доставит на другой конец страны или вообще в другую страну, задает темп. Вокзал такое место, где в дорогу успеваешь вжиться и невольно настраиваешься на пребывание в каком-то срединном состоянии, когда уже не там, где был и не там куда отправился. Междувременье и междумирье со своей атмосферой, атрибутами и особым состоянием души.

Я рассматривала людей в зале ожидания и думала о том, сколько разных судеб сейчас здесь пересекается. Одно здание, одна дорога, возможно у многих один и тот же поезд, но кто-то едет на встречу своему счастью, как я, кто-то возвращается домой, где не был долгие годы, или наоборот из дома, в который больше никогда не вернется, кто-то в отпуск, а кто-то на похороны.

И все эти судьбы толпятся под крышей вокзала, создавая это тягучее состояние неопределенности, но вместе с тем и покоя.

— Простите можно? — слышу я мужской голос.

Я поднимаю взгляд. Передо мной стоит с двумя картонными стаканами кофе мужчина где-то моих лет и лучезарно улыбается. Показывает на сиденье рядом со мной.

Я оглядываюсь в недоумении по сторонам. Кругом полно места. Не дав мне что-либо ответить, он садится рядом и протягивает мне стакан с кофе.

— Угощайтесь.

— Спасибо, — отвечаю я и беру стакан.

«То, что нужно», — думаю я, хоть и понимаю, что нужно будет расплачиваться за эту любезность, как минимум — беседой. Или, как максимум, если мужчина окажется чересчур настойчивым — испорченным настроением.

— Саша, — представляется он.

— Майя.

— Какое красивое имя.

Я криво улыбаюсь, стараясь не выглядеть как недовольная грымза из-за такого банального захода.

— Спасибо.

— Путешествуете или по делам?

Он вальяжно закидывает ногу на ногу. Я отмечаю, что Саша этот расслабился, и поглядывает на меня немного слащавым взглядом. Нужно отдать должное он привлекателен, темные волосы, орлиный профиль, черные брови и большие голубые глаза, обрамленные такими пушистыми ресницами, что позавидует и женщина. Из-за этих ресниц, мужественность его лица немного смазывается и черты кажутся немного юношескими. От него приятно пахнет не дешевым парфюмом. Держится уверенно. Наверное, из те мужчин, что редко сталкиваются с женскими отказами. Мне даже становится интересно, что будет дальше. По крайней мере, уже понимаю, что время в ожидании поезда пройдет быстрее, чем я думала.

— Ни то, ни другое, — отвечаю я на его вопрос и отпиваю кофе.

— Ясно. В поисках себя?

— В поисках, но не себя.

Я чуть не добавила — в поисках счастья, но не хотелось мне, чтобы разговор вильнул в какие-нибудь абстрактные дали.

— Значит без цели?

— Можно и так сказать, — отвечаю я невпопад, чтобы уйти от этой темы.

— Бывали во Владивостоке? Я туда направляюсь. У меня там бизнес, — на слове бизнес он меняет интонацию, будто уже знает, что сейчас последует от меня вопрос — что за бизнес и я тут же проникнусь к нему интересом.

— Там, наверное, красиво.

— Где?

— Во Владивостоке.

— А, это, да. Хочешь устрою тебе экскурсию? — он между делом переходит на «ты», что мне кажется немного неуместно. — Если едешь без цели, не все ли равно куда ехать? Обещаю устроить увлекательную программу.

За пять лет после расставания с Шестовым я ни разу не была на свидании. Со мной пытались знакомиться мужчины, но у меня будто шоры были на глазах. Я не видела никого и ничего, считая каждую минуту своего времени. Я так старалась добиться своей цели, так упорно к ней шла, что ничего не замечала вокруг. Мне никого и ничего не хотелось. Если я и думала о мужчинах так только о Шестове. Мне хватало одной памяти о нем и с трудом я могла представить, что мне может быть интересен кто-то другой.

Может ли кто-то устроить мне первое свидание, хоть близко похожее на наше свидание с Шестовым в небе? Может ли после этого меня хоть что-нибудь удивить?

Может ли хоть кто-то подарить мне несколько таких дней, как те, что мы провели у Саныча в гостевом доме? Или такой секс, какой был у нас с Андреем в ангаре, где стоял истребитель? Не так уж много у нас с ним было моментов, но зато это были такие моменты, что врезаются в память на всю жизнь. Все теперь будет сравниваться с этим. И все, кроме этого, кажется пресным, скучным и банальным.

Но главное — может ли случится так, что при одном взгляде на мужчину я мгновенно провалюсь в самую глубокую бездну и тут же вознесусь на самую невообразимую высоту. Только от одного взгляда. Все, кроме этого, ненастоящее, наносное, игра в которую играют люди от безысходности и невозможности встретить такое чувство, которое встретила я.

— Решаешься?

Я поняла, что вместо ответа на его последний вопрос задумалась о своем и, видимо, он принял это на свой счет.

— На что? — спрашиваю я, уже забыв, о чем он спрашивал.

— Об экскурсии?

И тут я снова проваливаюсь в прошлое и вспоминаю экскурсию на Международном авиасалоне в Жуковском, которую мне устроил Шестов. Невольно улыбаюсь этим воспоминаниям, чувствуя, как вспыхивает внизу живота, как только в мыслях дошла до того момента, как мы с Андреем прячемся среди каких-то ящиков под брезентом.

И эту мою улыбку, он записывает в свой актив и потому мои следующие слова явно огорошивают его.

— Была у меня как-то раз экскурсия. Вряд ли что-то может с ней сравниться, а на меньшее я теперь не согласна.

— Уверен, что смогу удивить, я полон сюрпризов.

Моя рука лежит на подлокотнике, и он кладет свою поверх.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я и убираю руку, — но я, пожалуй, откажусь.

— Да ладно, тебе понравится.

Получив отказ, к чему явно не привык, он становится чуть наглее, что сразу говорит мне о том, что тем самым этот Саша пытается прикрыть не хилый такой и застарелый комплекс.

Его реакция кажется мне настолько нелепой и смешной, что я невольно прыскаю в кулак, чуть не расплескав остатки кофе.

— Что смешного? — он округляет глаза.

— Прости, так, подумалось что-то.

А подумалось мне, что я совершенно не приспособлена больше к привычному социуму. Никогда не смогу играть по правилам этого социума. Все слишком на виду, все кажется незначительным, надуманным, искусственным. Большая часть этого социума ежедневно бьется за свое выживание и уже не чувствует ничего от усталости, другая часть прожигает жизнь, есть еще что-то усредненное, где люди постоянно в страхе оказаться там, где будет только это ежедневное выживание, и страдают от того, что не могут оказаться там, где можно прожигать жизнь.

Не понимаю я больше правил, как и на что нужно реагировать, не умею заранее просчитывать свою выгоду. Другая на моем месте, сейчас как минимум обзавелась бы приятным знакомством, отправляясь туда, где черт знает, что ее ожидает. Хорошим знакомством, выгодным, которое может подстелить соломки, если придется падать. А я даже не знаю, как это вообще работает. Как нужно смотреть, что нужно говорить и как себя вести, чтобы такое сложилось.

Я смотрю на время и встаю с места.

— Спасибо, Саша, мне пора.

— За что? — спрашивает он.

— За кофе и за то, что окончательно убедили меня, что я все делаю правильно.

— Ну, пожалуйста.

Он надувает губы и с этими своими пушистыми ресницами смахивает на обиженного ребенка, у которого отобрали конфету, которую он уже держал в руках.

— Может, номерок оставишь? Мало ли что, — не сдается он.

— Боюсь, что абонент не доступен, — я выдвигаю телескопическую ручку чемодана.

— Постой, — он вскакивает с места, — ты на поезд? Сейчас же Москва — Владивосток, я тоже его жду. Давай с чемоданом помогу?

— Спа-си-бо, Саша, — по слогам проговариваю я, чтобы он уже наконец понял.

Он опускается обратно на сиденье. Я иду в сторону выхода на перрон и слышу, как он фыркает в след, чем снова смешит меня.

Поезд медленно ползет по перрону, а у меня замирает сердце и подкашиваются коленки. Только сейчас я думаю о том, что реакция Шестова может оказаться совершенно непредсказуемой. Черт его знает, вдруг переклинит и он вообще сойдет с поезда. Этот может.

Чем ближе мой вагон, наш с Шестовым вагон, тем тревожнее мне становится. Вся уверенность куда-то испаряется, и моя затея кажется нелепой.

«На, что ты, Майя, рассчитываешь?», — спрашиваю я себя.

Поезд так медленно затягивает свою тушу на перрон, что за это время я успеваю рухнуть на самое дно бездны отчаяния, вознестись над ней и рухнуть снова.

Наконец, поезд останавливается, проводник открывает дверь и спускается на перрон. Я протягиваю паспорт. Проводник сверяет со своими данными и в этот момент из вагона на перрон спускается Шестов. Сердце ухает в живот, подскакивает оттуда в горло и там, как мне кажется, останавливается.

Шестов меня не замечает. Он идет вдоль перрона. На нем армейский камуфляж и тапочки. Проводник, наконец, называет мне номер купе, и я поскорее ныряю в вагон, волоча за собой чемодан, словно партизан какой.

Пробираюсь в купе, закрываю дверь и сажусь на свое место, на одно из трех своих мест. На столе вижу минералку пару упаковок китайской лапши и шоколадку. «Аскетично», — успеваю отметить про себя.

Я достаю из чемодана косметичку, проверяю в зеркале все ли нормально с макияжем и прической, убираю обратно и кое-как запихиваю чемодан под сиденье.

Волнуюсь я так, будто сейчас буду сдавать самый важный экзамен в своей жизни и время стоянки поезда тянется для меня мучительно долго.

Мысли несутся одна за другой, в голове полный кавардак. Я то сцепляю пальцы в замок, то складываю руки на груди. Хватаю бутылку с минералкой со стола, выпиваю махом чуть не половину, пытаясь унять дрожь в руках.

Дверь открывается, и я чувствую, как краснеют от волнения щеки, но это всего лишь проводник. Он еще раз проверяет документы, улыбается и желает приятного пути.

— Спасибо, — отвечаю я.

А сама думаю: «Ваши слова да богу в уши, вы даже не представляете насколько мне необходимо, чтобы этот путь оказался приятен».

Время идет. Я уже вся истерзалась. Мне уже начинает казаться, что Шестов вообще не вернется. «Но не мог же он в одних тапках с поезда сойти, вот и вещи его здесь», — успокаиваю я себя и нервно смотрю на часы.

Я слышу, как кто-от идет по вагону и останавливается у двери в купе. Все, я уверена, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Всем своим существом я чувствую, что теперь это точно он. Я не дышу, не моргаю и боюсь шелохнуться.

Дверь открывается. Шестов замирает, глядя на меня. Я смотрю на него. Наши взгляды пересекаются. Я молюсь только об одном, чтобы заискрило. Я точно знаю, что сейчас это мгновение — самое важное.

Я обязательно замечу, если заискрит. Я не пропущу этот момент. Все сейчас скажут его глаза. Если я это увижу, уже не важно будет, что он скажет. Мне все станет понятно. В том числе и то, насколько я была права, когда решила, что небо выбрало нас. И увижу по этой искре, если все же она проскочит, знает ли об этом Шестов.

Он опускает взгляд, делает шаг и закрывает за собой дверь.

«Смотри на меня, посмотри еще раз!», — молюсь я.

И он смотрит. Я вижу, как поблескивают его глаза. Искрит.