Глава 31 · Молчание

Небо. Я снова в небе. Я ликовала. Я уже успела по нему соскучиться. Соскучиться по этому ощущению, когда все, что происходит на земле — остается на земле и не остается ничего кроме высоты, синевы и этого неописуемого восторга.

Когда я смотрела из окна своего нового дома, я размышляла о том, что человек быстро ко всему привыкает и уже не испытывает прежних чувств к тому, что еще недавно приводило его в восторг. Но сейчас поняла, что это точно не касается неба. К нему нельзя привыкнуть. К нему нельзя относится как к чему-то само собой разумеющемуся. Это каждый раз удивление, каждый раз восхищение и безмерное уважение.

Было еще кое-что, к чему, я, наверное, никогда не стану относится так, будто это всего лишь данность, в которой нет больше новизны и нет ничего, что может дарить прежнюю радость. Даже не «кое-что», а «кое-кто», но сейчас думать об этом я не хотела.

Не хотела, но думала, потому что этот «кое-кто» настолько связан с небом, что является его неотъемлемой частью, как синева, как глубина, как облака.

Если было когда-то такое время, когда не было в мире любви, если не была любовь причиной того, что мир вообще появился, если она была рождена, то рождена она была небом. Это я понимала точно.

Потому люди смотрят на него с восторгом и тоской на это небо.

Но сегодня было еще чему удивляться. Сегодня земля бросила вызов небу и решила посоперничать с ним, представив моему взору такую красоту, от которой у меня захватило дух.

Я смотрела на седые от снега верхушки вулканов, на бескрайнее море тайги, на поблескивающие зеркала озер и не могла справиться с этой красотой. У меня буквально подкатил комок к горлу.

Отправляясь сюда, я думала, что мне — городскому жителю, искреннему влюбленному в город, будет не просто. Но сейчас я поняла, что эта влюбленность в город была всего лишь иллюзией. Стоило мне только оказаться здесь, и я задалась вопросом: «Почему мне вообще не приходило в голову, что жить еще можно и вот так, в такой красоте».

И к этому нельзя будет привыкнуть, в этом я тоже теперь была уверена. «Вот где настоящая жизнь», — думала я.

— Ну, как тебе? — спрашивает Саныч и выводит меня из этого транса.

— Это что-то потрясающее, спасибо, Сан Саныч, спасибо за то, что я здесь.

— Я тоже рад, что ты здесь, ты и Андрей, — отвечает он.

Я молчу. Не знаю, что ему сказать на это.

— Это не мое дело, конечно, но я очень надеюсь, что у вас наладится.

— А что у него с документами? — спрашиваю я, чтобы сменить немного направление этого разговора.

— Ерунда, летное свидетельство нужно сделать.

— Не такая уж ерунда.

— Если бы его нужно было учить, тогда да.

— А когда он успел?

— В Африке этой своей. Ты не забыла кто такой Шестов?

— Помню-помню — «гений-идиот», — вспомнила я как о нем отзывался полковник, когда Шестов, чуть не снес меня на своем истребителе.

— Почему идиот? — удивляется Саныч, но тут же добавляет. — Хотя…

— Вот и я о том же.

Мы оба смеемся, но каждый о своем. Мне почему-то становится совсем не весело от этого смеха, и я чувствую, как грудь сжимает внезапная тоска. Я сглатываю комок, подступивший к горлу.

— Ну, что обратно? — спрашивает Саныч.

— Да, — отвечаю я и разворачиваюсь на обратный курс.

Выхожу на площадку я уже не с тем возвышенным настроением. Я поняла, что для того, чтобы быть окончательно счастливой мне кое-чего не хватает. И вместе с тем я снова злюсь. Злюсь на Шестова и на его гордыню.

— Может, устроим сегодня ужин, отметим ваш приезд, так сказать, — подмигивает мне Саныч.

— Запросто! — тут же соглашаюсь я, — ужин беру на себя, если продукты есть.

Вижу, что Саныч удивляется такому моему порыву. И даже догадываюсь почему. Он помнит меня еще такой, какой я была пять лет назад. Это меня немного коробит. Получается и он видел во мне девочку-мажорку, тепличное растение и даже сейчас не особо верит, что я могу справиться с такой простой для меня — нынешней задачей.

Я через многое прошла за эти пять лет и многому научилась. Мне есть чем удивить. И не только моими талантами пилота.

— Я распоряжусь в столовой, чтобы тебе выдали все, что скажешь, — подытоживает Саныч.

Я шуршала на кухне как заведенная. Саныч заблаговременно затопил баньку, и я прекрасно понимала, что аппетит у всех будет зверский и нужно побольше мяса. Я соорудил лагман на баранине. Готовить его меня научила девушка, с которой мы вместе учились на пилотов. Корни у нее были узбекские и потому если она в чем-то и разбиралась лучше, что касается кухни, чем в лагмане, так разве только что в плове.

К моему счастью, в столовой нашелся и добротный чугунный казан для плиты. Потому я решил, что и плову быть. Итак: плов, лагман, свежие овощи и конечно к плову тончайшим образом нарезанный помидор и лук: острый стручковый перец, кинза и базилик, все хорошо посолить. Аччик-чучук, так называла этот салат моя подруга.

Я не сомневалась, что Саныч непременно принесет свою фирменную настойку, которая прекрасно ляжет под такую закуску.

Шестов несколько раз заглядывал на кухню пока я готовила и водил носом, как проголодавшаяся собака. Я махала на него полотенцем, чтобы не смел хватать куски, но тот все-таки упер огурец.

— Может, помочь чем? — спросил он, хрустя огурцом.

— Можешь да, не мешай, — бросила я через плечо, не глядя на него и невольно улыбнулась.

Я чувствовала, как он внимательно наблюдает за мной. Такой он меня еще не видел. В то время как он собирался со мной жить я и с яичницей не справилась бы. Он знал это. Но если у него и остались какие-то сомнения по поводу моих кулинарных способностей, аромат, наполняющий кухню, да и весь дом, давно уже должен был эти сомнения развеять.

— Вот это я понимаю! — воскликнул Саныч, когда они с Шестовым вернулись из бани. — Так, я сейчас!

Он ушел и вернулся через несколько минут с запотевшей бутылкой своей настойки.

Шестов с Санычем сели по одну сторону стола, я сидела напротив.

— Что-то мне все это напоминает, — говорит Саныч и откупоривает бутылку.

Я чувствую, как у меня краснеют щеки, понимая, что все это напоминает Санычу. Действительно смахивает на тот вечер у него, когда мы с Шестовым приехали на аэродром впервые. Но с того времени так много всего произошло, что даже если сама ситуация похожа, люди, которые здесь собрались совсем не похоже на тех — прежних.

Может, только за исключением Сан Саныча. Тот, кажется, вообще законсервировался и не меняется ни на йоту.

Я свою стопку накрываю ладонью, когда он разливает настойку.

— Чего так? — спрашивает Саныч.

— Ой, не. Помню я эту вашу огненную воду. Развезет. Не хочу.

— Ну, как знаешь, — смотрит на Шестова.

Тот кивает.

— Наш человек!

Они хлопают по стопке и приступают к ужину. Не то чтобы я волнуюсь, уж что-что, а вопросах готовки я теперь уверена не меньше, чем в себе как в пилоте. Но комплимент мне не помешает.

— Это обалденно, Майя! — урчит Саныч.

— Очень вкусно, — произносит Шестов, и я окончательно расслабляюсь.

Я переживаю, что Андрей переберет настойки, но он останавливается после традиционной третьей стопки и к счастью, ужин не скатывается в пьянку.

Я думаю, над словами Саныча: «Что-то мне это напоминает», — и сама проваливаюсь мыслями в прошлое. В тот день, в тот вечер и в ту волшебную ночь в гостевом доме на аэродроме Саныча. Тело вспыхивает. У меня слишком давно не было секса, и я стараюсь отогнать эти мысли и эти картинки, чтобы не прожечь стул под собой.

Весь вечер мы переглядываемся с Шестовым. Он все чаще и все дольше задерживается на мне взглядом, а я все стараюсь разглядеть, не изменилось ли его отношения ко мне. Не оттаял ли, наконец мой «гений-идиот». И замечаю, что смотрит он на меня все же немного по-другому. Я больше не вижу обиды. Скорее осторожность и такого рода внимание, будто он заново знакомится со мной.

Когда Саныч ушел к себе, я поднялась на второй этаж и оттуда вышла на лестницу и уселась на ступеньку.

Над головой распростерлось глубокое черное звездное небо. Я никогда еще не видела столько звезд, казалось небо здесь куда выше, чем в городе, а звезды куда больше и ближе к земле, чем им положено.

Ночь была прохладной, уже чувствовалось, что лето сдалось осени окончательно и сама эта осень уже понемногу готовится уступить место зиме. Я ждала эту зиму, уже представляя, как красиво здесь будет. В таких местах каждое время года исключительно прекрасно. В городе весна и осень — это только переход к зиме и лету, но здесь это полностью самостоятельные времена года. А о зиме в Москве и говорить нечего. Черте знает, что, а не зима.

Скрипнула дверь. Я слегка вздрогнула, но не обернулась, будучи уверенной, что это Андрей. Да и не кому было больше выйти сюда со второго этажа. Никого кроме нас в доме не было.

Я почувствовала, как на плечи мне опускается теплый плед. Андрей молча садится на ступеньку рядом и протягивает мне кружку с горячим травяным чаем. У самого в руках еще одна.

— Спасибо, — говорю я, а внутри все замирает от этой заботы и внимания.

Он ничего не отвечает. Только кивает с легкой улыбкой.

Я делаю глоток обжигающего чая, укутываюсь в плед. Мне становится так уютно, спокойно и хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.

Мы оба молчим, будто боимся нарушить это хрупкое равновесие, которое сейчас установилось. Словно оба понимаем — один неосторожный вопрос, одна случайная и неподходящая фраза и волшебство момента будет разрушено. Звезды таращатся на нас, ночь глядит в глаза, время замирает, и целая галактика замедляет свое вращение, чтобы эта ночь длилась как можно дольше. Эти вселенские зрители заняли свои места в зрительном зале, чтобы подглядеть за двумя незначительными на их фоне людьми, которые пытаются жить эту короткую по вселенским масштабам жизнь. Но вместо того, чтобы жить ее так как есть, тащат за плечами мешки с предубеждениями, установками, принципами и делают такие важные лица, так много о себе думают, будто есть что-то во всем этом важное.

Минута идет за минутой. Вот уже и чай закончился. Я ставлю кружку рядом на ступеньку. Я кладу голову на плечо Андрею. Просто потому, что захотела. Мне не нужно никакой его реакции, я ничего в это не вкладываю. Просто чувствую, что сейчас это само собой разумеющееся. Слышу, как он глубоко вздыхает. Андрей склоняет голову на бок и прижимается щекой к моей макушке. Я слышу, как бьется его сердце. Может, и не слышу на самом деле, но мне кажется, что, слышу. И точно слышу, как бьется мое и потихоньку стук наших сердец синхронизируется. И никаких слов здесь не нужно. Можно вот так молчать бесконечно долго. И пускай на нас пялятся эти бессовестные звезды.