Глава 32 · Предчувствие

Снег пошел внезапно и не остановился пока на завалил все на свете. Казалось, ничего больше кроме снега и нет. Великолепие зелени и золота сменилось великолепием бриллиантового блеска. Зима набирала обороты.

Жизнь продолжалась и не переставала удивлять, а я не переставала удивляться жизни.

Я сижу в вертолете, в ожидании двух своих пассажиров. Вчера к нам пожаловали сноубордисты. Особо экстремальная разновидность — фрирайдеры, как мне объяснили. Этих ребят не устраивают подготовленные трассы, по душе им только нетронутые снежные склоны, куда и добраться можно только на вертолете.

Я должна доставить их к Авачинской группе вулканов, высадить на одном из склонов и подобрать уже внизу.

С Шестовым у нас сложились какие-то странные отношения. Больше, чем дружеские, но и не настолько близкие, чтобы нас можно было бы назвать хотя бы любовниками. Мы будто заново с ним друг к другу присматривались, словно однажды обжегшись на молоке, теперь дуем на воду.

Я тоже сделала шаг назад и уже не напирала на него. В конце концов, я уже сделала все, что могла сделать и поняла, что наше общее будущее должно быть нужно обоим в равной степени. Никто никого никуда силком тащить не должен.

Андрей почувствовал это мое отступление почти сразу. Удивительно, но сработало оно немного иначе чем я ожидала. Его это будто не устраивало. Наверное, он привык, что я вьюсь вокруг него, а ко вниманию быстро привыкают. Это почти как наркотик. Лиши человека внимания в одно мгновение и у него обязательно начнется ломка.

Теперь, я это заметила сразу, он сам искал возможности пересечься. Только выходило у него это немного криво. Все с каким-то наездом постоянно. Словно искал конфликта.

Вот и сегодня мы с ним нормально так покусались. Не знаю, что на него нашло, но он вцепился в этих фрирайдеров мертвой хваткой и уверял меня, что лететь должен он. Это был первый мой полет зимой на склон с пассажирами, но я уже несколько раз летала с Санычем под его присмотром и прекрасно знала, что делать. Да и Саныч совершенно не нервничал и тоже пытался уверить Шестова, что я справлюсь. Но тот чуть до исступления не дошел, пытаясь убедить меня, что лучше полетит он.

Вот и сейчас я вижу, как он идет к вертолету и уже по походке вижу, что сейчас будет вторая серия.

Я обреченно вздыхаю, когда он подходит и снимаю наушники.

— Майя, давай поменяемся, — начинает он.

«Ну, так и есть, теперь не успокоится», — думаю я.

— Андрей, ну, с чего бы? Ты можешь толком объяснить, чего ты вцепился в меня сегодня?

— Это сложный полет.

— И? Послушай, у тебя сколько часов налета? — я начинаю давить на болевую точку, зная, что у него поменьше моего будет, что касается вертолетов.

— Дело не в часах.

— А в чем?

Молчит. Вижу, что пытается найти какие-то аргументы.

— Ты просто можешь послушать меня? Без вопросов, без того, чтобы меряться… — он осекается.

— Чем меряться?

— Часами, блин!

— Все Андрей, утомил! — я уже начинаю злиться.

— Майя.

— Ну, чего.

— Я волнуюсь за тебя.

Я замираю от этих его слов. Ничего подобного он не говорил мне, наверное, вообще никогда. Я внимательно смотрю на него, пытаясь разглядеть во взгляде, что значит это его — волнуюсь.

Он и правда чем-то обеспокоен.

Я выскакиваю из кабины на площадку.

— Почему волнуешься? Не уверен во мне? — спрашиваю уже без нервов.

— Уверен.

— Тогда что?

— Я не знаю, черт тебя дери, Лебедева, не знаю! — неожиданно злиться он.

Я в удивлении хлопаю ресницами, не понимая, что с ним происходит.

— Нельзя просто послушать меня? — продолжает он. — Предчувствие у меня не хорошее, не могу я объяснить. Почему обязательно нужно ерепениться?

— Предчувствие значит? Хорошо. Давай по порядку. Машина исправна?

— Исправна, и техник смотрел, и я сам проверял, — соглашается Андрей.

— Я хороший пилот? — продолжаю я допрос.

— Отличный.

— На склоне на этом я уже была, куда садиться знаю, погода хорошая, прогноз тоже отличный, все так?

— Так, — обреченно кивает.

— Тогда что?

— Не знаю.

Я вижу, как к вертолету идут мои пассажиры.

— Ну, так какого черта ты меня нервируешь перед полетом? — повышаю я голос. — Хочешь, чтобы я в каком состоянии полетела?

Он молчит, понимая, что на самом деле так как сейчас делает он — не делается.

— Ладно, может ты и права, — соглашается, наконец, Шестов.

— Может?

— Все, я понял.

Я возвращаюсь в кабину немного на нервах. Надеваю наушники и закрываю дверь.

Сноубордисты устраиваются на своих местах. Вертолет отрывается от земли, и я оставляю Шестова вместе с его нервами на земле, но замечаю, что он идет к своему Ми-8.

«Надеюсь он не собирается за мной отправится, что вообще сегодня с ним происходит?», — успеваю я подумать.

Мои пассажиры завороженно смотрят вниз. И я их прекрасно понимаю. Невозможное великолепие. Зимой Камчатка с высоты похожа на пушистое покрывало облаков. И если бы не горы, если бы не блестящие змейки рек, с высоты кажущиеся черными, можно было бы решить, что земли вообще больше нет и всюду небо — и сверху, и снизу.

Шестов все же умудрился вывести меня из себя. И сейчас я злюсь на него в том числе и потому, что вместо того, чтобы наслаждаться полетом, дергаюсь из-за этого его предчувствия. Летчики, в том числе и вертолетчики люди суеверные. И Андрею, конечно, лучше было держать язык за зубами со своими предчувствиями.

Впереди возвышалась громадина вулкана. Первозданная красота и мощь. Каждый раз, когда я смотрела на этих древних исполинов, понимала, насколько человек ничтожен перед природой. Подумать только, эти вулканы были задолго до появления человечества и вполне вероятно переживут его многократно. Осмыслить эту древность было так же сложно, как осмыслить вечность или бесконечность.

Ребята со своими сноубордами не могли в этом свете не вызывать уважение. Они, можно сказать, бросали вызов этой мощи, покоряли ее. Я, каждый раз поднимаясь в небо, понимала, что не стоит ему бросать вызов, не стоит даже пытаться его покорить. По мне так с небом можно только подружиться.

И сейчас, глядя на вершину вулкана, я считала его больше принадлежащим небу, чем земле.

Я двигалась к точке высадки. Эту полку я обнаружила в прошлый раз, когда была здесь и уже совершала там посадку. Никаких проблем возникнуть не должно.

Шасси-лыжи коснулись снега. Я заглушила мотор. Мои пассажиры выбрались из кабины и стали готовиться к спуску.

Я оставалась в кабине и уже готовилась запустить двигатель, как заметила, что один из сноубордистов машет руками и показывает куда-то поверх вертолета. Я посмотрела в ту сторону и сердце оборвалось.

На меня шла лавина. В панике я завела мотор. «Я не успею! Боже! Я не успею!», — неслось в голове.

Сноубордисты вскочили на доски понеслись вниз по диагонали, пытаясь уйти с траектории схода лавины. Я глянула на обороты. «Мало!». Снежная туча все ближе. «Она приближается слишком быстро!», — судорожно соображаю я. Я тяну рычаг на себя. Вертолет отрывается от снега и в этот момент лавина накрывает меня.

Грохот и скрежет. Удар за ударом. Я вцепилась руками в рычаг и молюсь только чтобы кресло, к которому я пристегнута, не вырвало с корнями.

Я чувствую тяжелый удар в голову и прежде, чем потерять сознание успеваю подумать: «Вот и конец», — и проваливаюсь в глухую будто ватную темноту.

Никак не получается открыть глаза. Я не знаю сколько прошло времени. Сколько я вот так пролежала без сознания. Веки слиплись. Я сдираю руками спекшуюся корку крови и, наконец, открываю глаза. Темно. Глухо и тихо. Я понимаю, что кабину не смяло и, может быть, меня закапало не так глубок.

Я отстегиваю ремни и пытаюсь открыть дверь. Та не поддается. Кое-как переползаю на другое сиденье, чтобы попробовать открыть вторую. Результат тот же. Массы снега надо мной достаточно, чтобы заблокировать меня здесь наглухо.

Двигаться больно. Ломит ребра. Наверняка сломаны. Голова чумная. Ощупываю пальцем затылок. Кровь запеклась и не течет. Черепушка моя, вроде относительно цела. Становится душно. «Я должна беречь кислород», — говорю я себе. Я прекрасно понимаю, что самой мне отсюда не выбраться. Значит нужно продержаться как можно дольше и дождаться помощи. Как можно меньше шевелиться, чтобы не сбивать дыхание и как можно меньше поглощать бесценный кислород.

Бездействовать тяжелее всего. Но если буду суетиться могу сама себя угробить. Мне не остается ничего другого, как снова устроится в кресле. Я закрываю глаза. По щекам текут слезы. Только сейчас мне становится по-настоящему страшно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать паниковать. Клаустрофобией я никогда не страдала, но сейчас я чувствовала себя похороненной заживо и мне стоило невероятных усилий, чтобы не начать скрести когтями по металлу и по стеклу, в попытке выбраться наружу.

Дышать становится все тяжелее. Голова кружится даже с закрытыми глазами. «Андрей, помоги», — пытаюсь я крикнуть, но из груди вырывается только сдавленный хрип.