Глава 43

Алина

Я осторожно, словно боясь разбудить Ивана Павловича, закрыла дверь. Хотя если подумать, я и правда этого боялась. Возможной сцены, своих публичных слез. Если раскинуть фактами, он мне ничего не обещал, я все придумала сама, и сама же в это поверила.

Спустилась на первый этаж. Постояла на кухне. Зачем-то вернулась снова к дверям хозяйской спальни. Ничего не изменится, поняла стоя за дверью комнаты, в которой спали эти двое. А может…может не спали уже. От этой мысли бросило в холод, а щеки наоборот заалели, словно жарко стало.

Она красивая, там же осознала я. Она ему подходит. Она ходит, как королева. У неё такая стать. Да, она подлая и грубиянка, но она считает, что в праве так со мной обращаться — я для неё прислуга, никто. С Иваном Павловичем она себе такого не позволит. И бабка будет довольна…ей Ева внуков правильных нарожает, не пролетарских, а таких, что с рождения на французском и английском говорят, и выглядят, как пупсик из рекламы.

Не моих. Я обычная. И дети у меня будут обычные. Зато самые любимые, вдруг со злостью решила я. Я буду поддерживать их во всем, при этом принимая такими, какие они есть. Я могла представить, как Ева выжимает из ребёнка все соки, требуя невозможного, просто для того, чтобы он был лучше остальных. Не будет такого со мной.

Эта недолгая быстротечная злость придала мне сил. Я понимала, что они скоро встанут. Ивану Павловичу на работу ведь. Он будет улыбаться мне, не догадываясь, что я все знаю. А может они уже там лежат, меня обсуждают…

Я отпрянула от двери и бросилась на первый этаж. Вниз, на улицу. Только бы не видеть никого. Едва не сбила с ног бабку, которая после завтрака совершала свой обязательный утренний променад.

В саду я чувствовала себя, как в ловушке, он пусть и большой, но все на виду, не в кустах же прятаться. Я выскочила на дорогу. Не в город же мне в форме бежать… спустилась вниз. Внизу луг, уже не такой ярко красочный, как в те первые дни, траву уже тронуло лёгкое увядание. Спустилась вниз по холму. Там пейзаж, не раз виденный мной из дома. Деревушка на той стороне. Неширокая ленивая речка. Длинный деревянный мост через неё. Я дошла до середины моста и села, свесив ноги вниз. До воды они не доставали, но все равно несколько рыбешек заинтересовались ими и засновали в воде, мелькая спинками цвета тёмного от времени серебра.

И там только дала воли своим чувствам. Никто из них не пришёл бы сюда, им бы в голову не пришло. С их красивого дома на холме, все происходящее внизу не более, чем пейзаж, за который они заплатили.

И я заплакала. Плакала горько и долго. После слез обычно легче становилось, но не сегодня и не мне. Я даже не знала, что оплакивала, свои несбывшиеся мечты, наверное. Хлюпала носом, который наверняка ужасно распух, и снующим внизу рыбкам не доставалось ничего, кроме капель моих слез.

Дерево, которым был выстлан мост задрожало, на него кто-то ступил, и раздался чёткий стук клюки. Бабушка, испугалась я, вздрогнув всем телом, не подумав даже, что той тяжело было бы с холма спуститься.

Повернулась. Бабушка шла, только другая. Старенькая, временем согнутая. За многие дни и года на солнце морщинистая кожа потемнела не сходящим уже, въевшимся намертво загаром. В руках её был пакет, из него буграми выпирали упаковки продуктов.

— Ишь, — подбоченилась она, увидев меня. — Ты что, Алёнушку изображать вздумала? Сидит она, у водицы рыдает. Случилось что?

— Ничего, — ответила я, вытирая слезы. — Всё хорошо.

— Хорошо… — протянула бабушка. — из-за мужика штоль?

— Я думала, — не сдержавшись всхлипнула я. — Я думала у нас по-настоящему, а у него другая.

Бабушка подошла ближе, качая головой. Цокнула языком, на меня глядя.

— Молодая, красивая, нашла из-за чего реветь. Один ушёл, другой придёт, не последний трамвай же.

— Я беременная, — тихо призналась я. Почему-то чужим людям сказать было легче.

— Ну так и радуйся. Мужики приходят и уходят, а дитятко тебе навсегда. В молодости игрушкой будет последней, в старости опорой. Мои вот трое в городе живут…

— Давайте я вам пакет донесу, — спохватилась я. — Тяжёлый, наверное…

Пакет я бабушке донесла. По дороге в деревню выслушал про детей. Двое сыновей, да дочка. И что в старшем росту почти два метра, бабушка до сих пор диву даётся, как из неё такое чудо уродилось. И что внуки у неё все лето в деревне бегали, а сейчас выросли уже, сами родители. А правнуки малы ещё слишком, да и бабке уже тяжело с ними…

— Главное, помереть сейчас, пока все хорошо, — подытожила она. — Все живы, здоровы, больше всего страшно, детей своих пережить. Помирать пора, а я все живу и живу…

Так и говорила. Дом её ухожен был, видимо, помогают дети и внуки. Бабка же мне почти полный подол яблок отсыпала. Полосатых таких, сочных, кисло-сладких. Если недавно мне только реветь хотелось, то сейчас — яблок. Обратно я шла и жевала яблоки. Рыбкам в речке досталось целых три огрызка. Пока поднялась до дома, почти все яблоки и прикончила.

Пришла спокойной. Если бы встретила Еву или Ивана Павловича, и глазом бы не повела. Их не было. Бабушка сидела в кресле качалке на веранде и курила. Такой контраст, по сравнению с бабулей из деревни. Как я и Ева, вдруг подумала я, и даже прыснула со смеху.

На мой смешок бабушка только глаза закатила. Я же прошла в комнату. Упаковала свои вещи, их было немного. Отобрала большую прочную коробку, усадила в неё котят, затем отловила маму кошку и определила туда же. Обклеила скотчем, сделала дырочки для света и дыхания. Всё свое заберу с собой.

И только тогда поняла, ехать мне некуда. Впрочем, у меня была Рита. Я набрала её номер.

— Ты на работе?

— Ой нет, — отмахнулась она. — Сегодня Боречку в инвалидном кресле выгуливала.

— Думаю, он счастлив.

— Наверное… — опечалилась Ритка. — Даже жалко, что рано или поздно гипс с него снимут.

Я покачала головой — подруга неисправима.

— Ой, а ты то чего? — отвлеклась от мыслей о Боре она. — Случилось чего?

— Квартиру сдаёт кто?

Ритка знала почти все и почти про всех.

— А что…ладно, сначала решаем, потом болтаем. Алёнка сдаёт, но ей квартиранты клопов развели, нам такого счастья не надо. По-моему, тётя Галины Петровны сдавала, сейчас я позвоню. Ты где? Там?

— Вещи собрала, сижу, — честно ответила я.

— Минут через сорок буду.

За сорок минут я успела постепенно перенести все свое барахло, включая истошно орущую коробку, за ворота и поставить там на траву. Немного прибраться в комнате. Глотая слезы написать заявление об уходе. Снова успокоиться. Расцеловать такого нежного и тёплого, ничего не понимающего Холодца.

— Уходишь? — спросила бабка вдруг.

— Ухожу, — кивнула я.

— Ну, так оно правильно будет. А готовишь ты хорошо.

— Спасибо, — удивилась я.

Когда Ритка приехала, я сидела на чемодане у ворот и обнимала кошачью коробку пытаясь успокоить питомцев своим голосом.

— Бабка выкурила? — спросила Рита.

— Она, — согласилась я, не в силах так сразу ей все рассказать. (3303c)

— Давай я пойду и кузькину мать ей устрою? — предложила подруга.

— Старых не бьют, — выдавила из себя улыбку я.

Уезжая, позволила себе только раз обернуться.