ГЛАВА 9

Я хотел ее, хотел скорее. Жестко и быстро. Но сейчас, когда она в моих руках, почему-то не спешу никуда. Будто это запрещено. Будто это физически невозможно. Не могу спешить. Каждое движение медленно перетекает из одного в другое. Тягучее, терпкое. Вот я помогаю ей стянуть с себя футболку и позволяю очертить тонкими пальцами завитую надпись, вытатуированную на моей груди.

Навсегда в моих мыслях.

Навечно в моем сердце.

Слова на английском — самые важные среди всех тату, которых немало на моем теле. И как она чувствует так? Почему именно их трогает? Нежно гладит, выводя каждую букву, заставляя дрожать в ответ.

Это об отце.

Я накрываю ее ладонь своей, чтобы услышала стук сердца. Бам-бам-бам. Оно так гулко колотится в клетке ребер, как будто ему тесно в ней.

Да-а уж.

Ну и зачем гнать ее, если я рано или поздно сдамся? Выдохнув, сжимаю тонкое запястье и цел у ю тыльную сторону ладони. А она прикрывает глаза, будто нежности никогда не знала, и это элементарное касание много значит для нее. Оттого все животное, что есть во мне, хочется загнать подальше хотя бы сейчас. Эгоистично желаю, чтобы запомнила меня. Чтобы я не был тем, на ком она просто научится .

Хочу сделать все правильно.

Обнимаю ладонью ее щеку и снова целую, но по-другому. Так глубоко и нежно я ее еще не целовал. Может, и никого не целовал прежде. Когда говоришь без слов. Когда от едва ощутимых прикосновений прошибает током. Когда языки не борются, будто в октагоне за звание чемпиона UFC, а мягко приветствуют друг друга в горячей темноте. С ней хочется именно так. В первый раз. Потом все будет по-другому. Если будет. Но сейчас…

Хочу увидеть ее грудь, пытаюсь выправить дурацкую кофту, но та не поддается. Ева смеется заливисто, откидывая голову назад, а я кусаю тонкую шею. Не могу не кусать, когда так сильно хочется всю ее забрать себе, всю пометить.

— Это боди, там внизу… — шепчет игриво на ухо.

Ева расстегивает пуговицу на джинсах и спускает их по своим бедрам сама, видимо, чтобы помочь. Смелая малышка. Я медленно опускаюсь на одно колено, избавляю ее от штанов. А когда цел у ю коленку, вся ее напускная смелость куда-то девается. Глаза оказываются широко распахнутыми, наблюдают за мной. Помнят, что я делал.

Я тоже помню, какая она сладкая на вкус.

Веду языком выше по бедру, чуть прикусываю нежную кожу. Встав на оба колена, расстегиваю кофту, похожую на купальник. Трогаю там, а она по щелчку заводится. Впивается пальцами в мои волосы, за которые не удержаться, и ловит губами воздух, когда давлю ребром ладони ей между ног.

Стоп. Еще рано. Не сейчас.

Возвращаюсь к кофте и медленно тяну наверх, а с ней выше ползет дорожка от моего языка. Мимо пупка, вдоль ребер. Пока не встаю на ноги, чтобы раздеть ее, наконец, и, отойдя на шаг, осмотреть с ног до головы. На ней только полупрозрачное белье.

— Знаешь, какая ты красивая? — говорю, а она кусает губу, прячет руки за спиной, чуть приподнимая грудь, но скорее делает это непроизвольно. Не пытается казаться лучше, чем есть, встать в более выгодную позу, чтобы продать себя. Нет. Она такая, какая есть, и этим даст фору любой. — Уверена, что хочешь подарить себя именно мне?

Теперь Ева хмурит брови, приоткрывает рот:

— Ты тоже очень красивый, — шепчет. И вроде бы по логике вещей я должен смутиться от комплимента, но смущается она. А меня ее смущение подкупает.

Мигом настигаю ее и впиваюсь в сладкие губы, будто хочу выпить ее всю. А она спешит, неуклюже пытаясь расстегнуть мои старые джинсы, где вечно молния заедает.

— Тише, тише, малыш. Прищемишь мне что-нибудь, что мы делать будем?

— Фу на тебя, — несильно пихает меня в грудь, и мы оба тихо смеемся.

Оторвать от нее взгляд в приглушенном свете номера невозможно. Но приходится, когда избавляюсь от джинсов.

После, обхватив ее ягодицы, медленно поднимаю вверх, чтобы запрыгнула на меня. С ней сажусь на кровать, чтобы она была сверху, чтобы могла меня трогать, если захочет. Хотя, кому я вру — так она вся передо мной. Я могу видеть ее грудь и гладить красивые ноги. Я накрываю рукой ее затылок и, сжав волосы, проникаю языком в рот. Ева стонет, пока я горячо целую ее. Шипит на меня, а я давлю на ее талию, чтобы прогнулась и была ближе. Она сжимает меня коленями и трется так, что от нас должны бы искры лететь. Царапает мои плечи — не больно, но ощутимо. Ей все можно. Чуть дергаю волосы назад и впиваюсь в шею.

— Хочу тебя, — шепчу и укладываю ее на спину в кровать, а сам лезу в прикроватную тумбочку, где благородно хранятся предоставленные отелем презервативы. — Уверена?

Она смотрит на меня серьезно, не улыбаясь, но при этом… нежно что ли. Не могу понять и подобрать слова, потому что никто так на меня не смотрел. От этого взгляда хочется одновременно спрятаться, потому что он берет за душу, и искупаться в нем.

— Ева? Да или нет?

Тишина убивает меня каждую секунду, пока не…

— Хочу… да… — кивает она на каждом отдельном слове. Не оставляет мне выбора, потому что ее тон, одновременно умоляющий и требовательный, ломает изнутри.

Я не могу спорить. Не хочу отказывать.

Отпустив ее, рву зубами фольгу. Ева пристально наблюдает за мной. Даже когда я впиваюсь взглядом в ее приоткрытый пухлый рот, не отрывает глаз от готового бороздить девственные просторы члена. А он напрягается от столь пристального внимания еще больше.

Не сдержавшись, я тянусь к ее лицу, касаюсь мягких губ.

— Ева…

— Мне нравится… когда Ева… не малая… — сбивчиво шепчет.

Жадно вдавливая руки в кожу, веду ими вдоль длинной шеи, касаюсь полной груди. Поддавшись желанию, сжимаю ее. Меня от нахлынувших ощущений просто размазывает. Больше всего оттого, как открыто она чувствует, не стесняется. Как идет за мной в это пекло.

Доверяет? Но почему?

Как будто это работает так: или ты веришь человеку сразу, или никогда не откроешься до конца. С Евой все слишком легко, чтобы усложнять сомнениями. Поэтому я добровольно сдаюсь. Поражение ощущается, правда, не то чтобы радостно. Кажется, что сердце наизнанку вывернули, и теперь оно больно тарабанит в ребра, сдавая все мои секреты этой маленькой ведьме.

Медленно, слишком медленно, чтобы принести кому-то из нас удовлетворение, вывожу пальцами круги на ее груди. Ева тут же отзывается тихим стоном.

— Ты потрясающая, — вырывается у меня само по себе, когда наблюдаю картину.

— Что? — разносится по венам мягкий шепот.

Вместо ответа я прижимаюсь ближе, касаюсь ее входа, и… мне конец. Чувствую, какая она горячая даже через латекс. Хочу ее больше всего на свете. Толкаюсь больше не в силах терпеть.

Ева резко выгибает спину, застывая на вдохе. Распахивает губы, а я, ощущая, как сжимает меня стенками, горю. Крепко жмурюсь и злюсь, чтоб ее! На нее, на себя — добилась же, чего хотела.

Сумасшедше красивая.

— С-с-с… — выдает тихо, кусая губу. И тут же сбой программы, вся выдержка всмятку от одного короткого шипящего звука, который она пытается сдержать.

В груди нарастает паника. Ей больно? Как сделать хорошо? Зачем я в это ввязался? Живым ведь не выйду? Да и плевать.

Наклоняюсь к ней. Обнимаю крепко и целую так, как никого никогда не целовал, чтобы вдохнуть в нее жизнь. В этом поцелуе замешано все: страсть, отчаяние, злость, дикая и неприсущая мне нежность.

— Дыши, малыш, — прошу я. — Давай: вдох-выдох, вдох-выдох.

Проходит еще две-три бесконечно долгих секунды, пока она наконец оживает. Чуть кривит курносый нос, когда отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Проверить, как она.

— Плохо? — спрашиваю с опаской.

— Хорошо, — порывисто отвечает громким шепотом, обвивая меня руками и ногами. — Очень хорошо.

Прижимается всем телом, каждым сантиметром кожи. Тычется носом в шею и пытается целовать, но не всегда дотягивается, как хочет, до уха, щеки, носа, лба, поэтому впивается пальцами в мой затылок — настаивает, чтобы был ближе. Раскачивает медленно бедрами, пока я сдерживаюсь и… Нет, больше не могу.

Зажав малую в тиски, чтобы меньше занималась самодеятельностью, толкаюсь членом в гребаный рай. Ева шипит, а я целую жестче, быстрее — даже губы пекут. Мои руки везде на ней. Трогают талию, грудь, оставляют отпечатки на бедрах, задерживаются на шее. Ева стонет. Улыбается, хотя между бровей не разгладилась складка. Не делает специально ничего, но мне срывает крышу.

Хочется еще сильнее сдавить ее в объятиях. Подхватываю Еву и сажусь с ней, чтобы была сверху. И теперь мы еще ближе: я все еще в ней, а она упирается коленями в кровать и испуганно смотрит на меня.

— Не слишком? — вопрос с подвохом, на который нет правильного ответа. Потому что я уже стягиваю на затылке ее волосы и знаю, что продолжу. Малая слишком горячая для миссионерских поз.

— Разве что слишком мало… тебя, — и все равно она подбирает ключ-пароль, взламывает мой мозг. Потому что он снова в ступоре.

Откуда она такая?! Живая, открытая. Настолько, что хочется защитить ее от целого мира.

Накидывается на меня, жадно целует со всей страстью, на какую способна. Мы не срываемся в скачки, но я помогаю ей раскачиваться вперед-назад, чтобы сильнее терлась об меня, чтобы ее щеки сильнее краснели. Чтобы было приятнее именно ей, потому что мне и так слишком хорошо. Я уже на грани.

И когда через пару минут слышу резкий вдох, протискиваю между нами ладонь.

— Давай, малыш, хочу, чтобы ты кончила. Не хочу без тебя.

— Я… ты… — бессвязно бормочет, а я целую, не зная, что еще сделать для нее.

Малая сжимается вокруг меня. Вся. Я, не сбавляя темп, продолжаю монотонно двигаться, как ей нравится. Пока не проваливаюсь в эту бездну вместе с ней.

— Твою ж…

Оргазм напрочь опустошает меня. В мыслях полный штиль, под веками расплываются разноцветные пятна. Тишину разбавляют только звуки сбившегося дыхания. Нереально хорошо.

— Ты как, малыш? — Мой голос звучит хрипло, когда я отстраняюсь от нее. А еще взволнованно. Не похож на привычный.

Я дрожу вместе с Евой. Жарко, мы оба взмокшие. Она, неторопливо моргая, открывает глаза, будто сонная. Смотрит на меня. Такая серьезная, жуть.

— Больше не девственница, — ее губы растягивает улыбка, и меня отпускает. Только сейчас. Понимаю, что был напряжен, как струна, а теперь разбирает смех. Я заваливаюсь на бок и тяну ее за собой. Целую и снова смеюсь.

— Ну тут даже не поспоришь.