Глава 11. Лиза

Субботний вечер закончился катастрофой, и я знаю это ещё до того, как открываю глаза в воскресенье утром. Тяжесть в груди не проходит, даже когда я смотрю в окно на солнечный свет, который пробивается сквозь не до конца задёрнутые шторы. Октябрь на юге обманчив – с утра кажется, что лето вернулось, но я уже знаю, что к вечеру станет прохладно, и жёлтые листья за окном напомнят, что осень всё-таки пришла.

Я лежу в кровати, глядя в потолок, и прокручиваю в голове вчерашнее. Мама вернулась из ресторана сама не своя – красное лицо, ледяной взгляд, который я научилась распознавать ещё в детстве. Этот взгляд всегда означал одно: не подходи, не спрашивай, спрячься и жди, пока буря утихнет. Я вчера не стала ничего выяснять, потому что знала – бесполезно. Когда мама в таком состоянии, она не слышит никого, и любые попытки достучаться до неё заканчиваются ничем.

Но сегодня я должна понять, что произошло. Ради нас с Максом.

Я беру телефон с тумбочки, открываю чат. Максим написал сообщение в полночь: «Ты как?»

Я пишу коротко, потому что длинных фраз сейчас не вытяну:

«Мама пришла в ярости. Скорее всего, план провалился. Что узнал ты?»

Ответ приходит почти сразу, будто он всё утро ждал моего сообщения. «Забродин рассказал, что они чуть глотку друг другу не перегрызли. Он говорит, стало только хуже. Надо встретиться».

Я соглашаюсь, не раздумывая. Время и место те же – озеро, через час. Нам нужно быть там, где никто не помешает поговорить.

Мама на кухне. Я слышу, как гремят кастрюли, – она что-то готовит, хотя обычно по воскресеньям мы заказываем пиццу или едим вчерашнее. Сегодня явно необычный день.

Я быстро пью кофе, молча сую в рот бутерброд, который она мне уже сделала, и говорю, что мне нужно выйти.

– Куда? – голос мамы звучит ровно, но холодно.

– Подышать, – отвечаю я как можно беззаботнее. – Пока погода хорошая.

Она смотрит на меня подозрительно, как будто проверяет, не вру ли я. Вру, конечно, а что делать? Я выдерживаю этот взгляд, улыбаюсь спокойно и выскакиваю за дверь, не дожидаясь новых вопросов.

Озеро встречает меня запахом воды и осенней листвы. Сегодня, и правда, чудесная осенняя погода. Я сажусь на скамейку под старой ивой, где мы всегда встречаемся с Максом, и жду.

Он приходит через десять минут, торопливый и взъерошенный. Целует в щёку и садится рядом.

– Рассказывай, – говорю я. – Что тебе сказал Алексей Владимирович?

Максим вздыхает, смотрит на воду, потом на меня.

– Он сказал, что они вчера поссорились, – он подбирает слова осторожно. – Сильно. Прям при посетителях ресторана. Твоя мама спросила что-то про меня – про мой характер, про наследственность – и мой отец взбесился. Они оба на взводе были. Забродин говорит, что они весь вечер друг друга провоцировали в разговоре, потом отец сорвался. Он пытался их успокоить, но безуспешно.

– И это всё? – я чувствую, что он недоговаривает.

– Не всё, – Максим делает паузу, потом смотрит мне прямо в глаза. – Он ещё рассказал, что тридцать лет назад мой отец собирался сделать твоей маме предложение. Купил кольцо, всё серьёзно было.

– Ну да, собрались пожениться. Мама об этом и говорила. Что всё было вроде серьёзно, она была так счастлива, пока не увидела, что твой отец целует какую-то девушку. Непонятно, почему она не подошла к нему и прямо не спросила, что вообще происходит.

– Я не знаю, – голос Максима звучит устало. – Забродин сказал, что они оба гордые. Слишком гордые, чтобы спросить или объясниться.

– Лиз, – Максим поворачивает меня к себе, заглядывает в глаза, – нам с тобой нужно выяснить, что на самом деле произошло. Почему он поцеловал ту девушку. Что он увидел до этого.

– Ты думаешь, это была месть? – догадываюсь я.

– Похоже на то, – он пожимает плечами. – Он мог увидеть её с другим, или ему что-то на неё наговорили – и ответил тем же. По-дурацки, по-детски, но тридцать лет назад они были молодыми и глупыми.

– А сейчас они не глупые? – горько усмехаюсь я. – Сейчас они взрослые, умные, успешные, а ведут себя как малые дети.

– Это точно.

Максим обнимает меня, прижимает к себе.

– Мы такими не будем. Правда, Лизуха?

Я прижимаюсь к нему крепче и залезаю руками под расстегнутую куртку, обнимая.

– Не будем, Макс. Мы всегда будет разговаривать друг с другом и обсуждать все проблемы, да?

– Конечно, любимая. Без доверия брак не построишь. Но сначала нам надо этот брак как-то заключить. А для этого помирить наших бестолковых родителей.

Я киваю.

– Тебе нужно поговорить с мамой, – говорит он в мои волосы. – Аккуратно, осторожно. Выведать, что она помнит. На что мой отец мог разозлиться, что было перед тем, как она увидела его целующимся с другой.

– Она не будет со мной говорить, – качаю я головой. – Я уже пробовала. Как только речь заходит о твоём отце, она закрывается или взрывается.

– Попробуй ещё раз, – просит Максим. – Мы не можем так просто сдаться.

Я киваю, хотя уверенности у меня нет. Но он прав – сдаваться нельзя.

Домой я возвращаюсь через час, надеясь, что мама уже остыла, и мы сможем поговорить спокойно. Но, открыв дверь ключом, понимаю, что мои надежды разбиваются о железобетонную реальность.

Квартира пахнет чистящими средствами и суетой. В коридоре стоят тазы с водой, на полу ведро, из которого торчит швабра. Шторы сняты, на окнах – голые карнизы, от чего комнаты выглядят чужими и неуютными.

– Мама? – осторожно зову я, снимая обувь.

– Я на кухне, – слышится её голос – слишком бодрый, слишком спокойный. Я знаю этот тон: значит, внутри у неё всё кипит.

Я захожу на кухню и застываю на пороге. Мама стоит на табуретке и протирает верхние полки шкафов. Полки и так были чистыми – я видела их вчера, когда искала печенье. Но сейчас всё блестит как новое.

– Ты решила сделать генеральную уборку? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

– Давно пора, – отзывается мама, не оборачиваясь. – Везде пыль, грязь, книгами никто не занимается. Я сняла все шторы в стирку, потом переберу книжный шкаф. И ещё подумала – может, переставим диван в гостиной? В комнате давно надо что-то поменять.

Я смотрю на диван, который стоит на том же месте уже лет пять, и понимаю: мама в режиме деструктивной активности. Она так делает, когда не может справиться с эмоциями – начинает наводить порядок с маниакальной одержимостью. Когда я была маленькой, я думала, что она просто любит чистоту. Потом поняла: чистота – это способ контроля над миром, который не слушается.

– Мам, может, не надо? – осторожно говорю я. – Отдохнула бы. Вчера поздно пришла. Хочешь, я тебе помогу?

– Позже отосплюсь, – отрезает она. – Не мешай, Лиз. Лучшая помощь – не крутиться у меня под ногами.

Я понимаю, что сейчас лучше отступить. Проскальзываю в свою комнату, закрываю дверь и падаю на кровать.

Багира сидит на подоконнике, ощетинившись, с расширенными жёлтыми глазами. Она выглядит так, будто пережила землетрясение – шерсть дыбом, хвост трубой, уши прижаты. Бедная кошка, она тоже не понимает, что происходит.

– Иди ко мне, – зову я, протягивая руку.

Багира спрыгивает с подоконника, подходит к кровати, но не ложится, как обычно, а садится рядом и смотрит на меня с укором. Будто я виновата в том, что в доме всё верх дном.

– Знаю, знаю, – вздыхаю я, – мама сошла с ума. Но это не навсегда.

Багира фыркает – не верит.

Я провожу в комнате часа три, пока за дверью гремят тазы, швабры, кастрюли. Мама что-то переставляет, оттирает, шуршит пакетами. Я слышу, как она ругается с пылесосом, который зажевал шнур. Как переставляет книги с полки на полку, перетирая каждую. Как звонит Татьяне и быстро, резко говорит: «Не могу сейчас, уборка».

Татьяна, кажется, что-то спрашивает, но мама бросает трубку.

К вечеру активность стихает. Я выглядываю из комнаты – в коридоре чисто, окна блестят, пол натёрт до зеркального состояния. Шторы ещё мокрые, висят в ванной. Диван так и не переставлен, надеюсь, мама передумала.

Она сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в окно. Вид у неё уставший, но удовлетворённый.

Я решаю, что момент настал. Сажусь напротив, смотрю на маму, подбирая слова.

– Мам, можно тебя спросить?

– Спрашивай, – говорит она, не глядя на меня.

– Ты говорила, что папа Максима целовал другую на твоих глазах. А что было до этого? Может быть, он что-то увидел? Или кто-то ему сказал что-то? Не мог же он просто так взять и поцеловать чужую девушку, если любил тебя.

Мама медленно поднимает на меня глаза, в которых вспыхивает огонь. Я боюсь, потому что уже знаю, что за этим последует. Эх, говорила же Максиму, что ничего не получится.

– Это тебя Максим надоумил? – её голос звучит тихо, но в нём слышится металл. – Значит, его отец что-то напридумывал, чтобы себя оправдать?

– Нет, мам, он ничего не придумывал, – пытаюсь я сгладить. – Я просто подумала…

– Ты просто подумала, что если он целовал другую, значит у него была причина? – перебивает она. – Да? Он был вынужден. Его заставили. Пистолет у виска держали?

– Я не говорю, что вынужден, – я чувствую, как разговор уходит в опасную сторону, но остановиться не могу. – Просто, если вы собирались пожениться, как ты говорила, то не могло быть, чтобы он просто так взял и бросил тебя. Тем более, Сергей Юрьевич собирался тем вечером сделать тебе предложение, кольцо купил…

Мама замирает. Я понимаю, что сказала лишнее.

– Откуда ты знаешь про предложение? – спрашивает она, и её голос становится совсем ледяным.

– Максим рассказал, – признаюсь я. – Ему сказал партнёр его отца. Он был в ресторане, видел всё. И он сказал, что Сергей Юрьевич действительно хотел жениться на тебе. А потом что-то пошло не так.

– Что-то пошло не так, – медленно повторяет мама. – То есть он мне изменил – это «что-то пошло не так»?

– Мы не знаем, изменил он или нет, – я набираюсь смелости, – потому что он поцеловал ту девушку на твоих глазах. Это не тайная измена. Это публичный поступок. Он хотел, чтобы ты увидела.

Мама молчит. Я вижу, как её пальцы сжимают кружку с чаем.

– И что ты хочешь сказать? – наконец выдыхает она.

– Я хочу сказать, что, может быть, он хотел тебя наказать. За что-то, что увидел, подумал или ему наговорили про тебя. Может, ты спросишь, наконец, у него, почему он тогда целовался с другой у тебя на глазах?

– Я не собираюсь ничего у него спрашивать, – мама встаёт, и кружка с грохотом ударяется о стол. – Всё, что нужно было знать, я узнала тогда. И не надо мне тут рассказывать про его чувства и намерения. Я лишь боюсь, что твой Максим окажется таким. Поэтому хочу уберечь тебя от разочарования и боли.

– Максим не такой! – я тоже встаю, и голос срывается на крик. – Он хороший, он любит меня, он никогда не предаст!

– Ты такая же наивная дурочка, какой была я в девятнадцать лет, – мама смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленькой, глупой, никчёмной. – Я тоже думала, что меня любят и никогда не предадут.

Она выходит из кухни, а я остаюсь стоять, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Багира, которая всё это время сидела в коридоре и наблюдала за нами, подходит ко мне, трётся о ноги, мурлычет. Но её мурлыканье не утешает.

Я слышу, как мама закрывается в своей спальне. Как щёлкает замок – она никогда не запирала дверь, даже когда мы ссорились. Значит, сейчас всё серьёзно.

Я возвращаюсь в свою комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок. Утренняя тяжесть сменилась пустотой. Такой большой, что я боюсь в неё провалиться.

Мы пытались – и снова ничего не вышло. Родители ненавидят друг друга. Максим и я между ними как заложники. И я не знаю, как нам выбраться из этой ловушки.

Багира запрыгивает на кровать, ложится на мою грудь и начинает громко мурлыкать. Я глажу её и думаю о том, что сегодняшний разговор ничего не дал. Мама не услышала меня. Она даже не захотела слышать.

А я, кажется, начинаю понимать, почему они с Сергеем так и не помирились тридцать лет назад. Потому что они оба одинаковые – гордые, упрямые, не умеют просить прощения и не умеют прощать.

Но мы с Максом другие. Мы умеем.

Вопрос только: хватит ли этого, чтобы пробить стену их ненависти?