Глава 27

 Алина

Я выбежала из кабинета, поймала на себе пораженный взгляд секретаря Юлички. Что-то с грохотом разбилось за дверью: она поспешила туда, а я прочь.

Лихорадочно ударила по кнопке лифта, забилась в угол и обхватила себя руками. Меня не должны видеть такой. Нужно успокоиться. Я выбежала из здания и свернула с оживленного проспекта во дворы: утро, лето, солнце, на детской площадке возятся малыши. Мамы рядом: те у кого первый – орлицами кружат и контролируют; а есть расслабленные, для которых грязные пальцы во рту – дело житейское.

Я присела на свободную лавочку и взглядом зацепилась за песочницу, но смотрела мимо нее, в себя заглянуть пыталась. Я ушла от мужа и переехала в отель. Пока так. Дальше не знаю. Мне нужно время разобраться в себе: чего я хочу? Что мне нужно? Кого я люблю? Мне нужно понять, кто из двоих мужчин мне просто дорог, а без кого не могу жить? Где любовь, а где призрак? Без кого нет меня самой…

Конечно, я осознавала, что пауза, которую возьму, и мужчинам даст время понять, нужна ли им я. Арс… Мой муж. Даже представить не могу, что чувствовал, дожидаясь меня в номере, а когда увидел… Все было слишком очевидно – доказательство измены на лицо. Даже если бы я выглядела более прилично, врать в любом случае не стала бы. Зачем? Чтобы пожалеть его? Мне не было жалко мужа. Это закономерный эффект, к которому рано или поздно приводит открытый брак, даже после закрытия. Может, не всех, но такие пары, как мы, точно. Чтобы уберечь себя? Скрыть внутренний раздрай и смятение? Тоже мимо. Наоборот, я бы взяла паузу в наших отношениях по возвращении домой и призналась во всем честно. Меня даже не коробило, что он ударил меня: хоть это было впервые, но не стало неожиданностью. Но это зарубочка на будущее, которую я запомню.

Даня… Я хотела извиниться и попросить дать мне время, если я ему действительно важна, но… вышло, что вышло. Слишком порывист и скор на расправу. Громов вынес мне приговор и уже казнил. Ну что же, и такое могла быть. Никто не обязан ждать меня и с пониманием относится к моим загонам.

– А почему ты пачешь? – напротив остановилась девочка лет четырех. Я поднесла ладонь к лицу и провела по щекам. На пальцах блестели прозрачные слезы. Я даже не заметила. Я ни разу ведь не плакала после возвращения из Питера: в дикой прострации была. Сейчас, видимо, организм сдал, просто не смог вывести все это и не взорваться. Слезы еще не самое худшее. Плакать полезно и сильным, и слабым.

– Тебя тозе конфеты низя? – посмотрела с таким пониманием, что я всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы. – Мне мама запресяет, у меня алегия.

– Мне можно, – ответила, – но я не уверена, что хочу.

Девочка нахмурилась, всем своим видом протестуя: как можно не хотеть конфет?! Я улыбнулась снова, провожая взглядом яркий летний наряд девочки, и поднялась. У меня есть неделя, чтобы разобраться с проблемой в отделе, потом свободное плавание. Вполне вероятно, что во всех отношениях…

Я приходила рано утром, а уходила позднее всех: подняла все сделки за последние полгода, искала подозрительные звоночки. Кто из моих хотел провернуть аферу? Кто мог на это пойти? Кто не боялся так рисковать?

К пятнице я созрела на приватный разговор с одной из моих девчонок. Мне нечего было предъявить, только профессиональное чутье.

– Присаживайся, Карина, – пригласила присесть и закрыла дверь в свой кабинет. У меня стены были прозрачными, но так и я не собираюсь пытать ее. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– О чем? – совершенно искренне удивилась Карина. В отделе у меня отличные юристы работали, таких непросто расколоть.

Я достала из папки несколько договоров, где были метки об исправлениях, исправленные и заверенные мной. Тогда казалось, что просто недоразумение, сейчас – не думаю. Ошибка как раз была в номере продаваемого участка.

– Алина Юрьевна, ну это косяки по первой, – улыбнулась Карина. – Сейчас я таких не допускаю.

– Допускаешь, – покачала головой. – Карина, все серьезно. Громов и совет директоров собираются устроить аудит. Будет проверка нашего и риэлторского отдела. У них есть доказательства, что кто-то из наших помогает организовать аферу с продажами площадей дублями.

– А я тут причем? – Карина заерзала в кресле.

– Мне дали неделю. Тогда дело кончится просто увольнением, даже не по статье. Потом будут подавать в суд на мошенничество в особо крупных размерах. До десяти лет, Карин.

– Алина Юрьевна, у меня сын болеет, – шепотом призналась. – Мне очень нужны деньги.

– Помимо денег твоему сыну нужна мать на свободе. Если ты сядешь, он с кем останется?

– Помогите, Алина Юрьевна. Я расскажу всю схему, только, пожалуйста…

– Не мне, – твердо произнесла и поднялась. – Пойдем. Я буду твоим адвокатом.

– Спасибо.

– Сыну спасибо скажи.

Через полчаса в кабинете Громова, достаточно просторной, чтобы вместить начальника СЭБ, финансового директора, оперативного директора и начальника отдела продаж. Мы с Кариной много места не занимали. Она давала показания. Я слушала и следила, чтобы в отношении ее были соблюдены договоренности. Карина подвела меня. Подставила как руководителя. Но я знала ее ситуацию: без мужа растит сына с ДЦП, помощница только мать-пенсионерка. Если Карина сядет, кто его тянуть будет? Это не правильно с точки зрения закона, но милосердно чисто по-человечески.

– Вызывайте полицию, – сухо бросил Громов. Карина загнанно метнула в меня взгляд.

– Карина пройдет свидетелем по делу, – надавила голосом, глядя исключительно на Даниила Сергеевича. Он тоже смотрел: холодно, твердо, отстраненно.

– Проследите, чтобы никто не сбежал, – велел начальнику СЭБ. – Идите.

Все вышли, кроме меня. Я не уйду, пока не получу гарантий.

– Остались вопросы, Алина Юрьевна?

– Ты сдержишь слово? – спросила я.

Громов обещал, что если я займусь этим делом, то будет снисхождение.

– А должен? – сузил глаза. – Ты сама-то как считаешь? Еще месяц, и твой человек с компанией таких же мошенников кинул бы корпорацию на миллионы. Я молчу про похеренный репутационный капитал.

– Карина все рассказала. Помогла нам. Плохое могло случиться, но благодаря ей не случилось.

– Благодаря тебе, – парировал Громов. – Ты хорошо работаешь, когда думаешь головой, – холодно заметил. – Ты можешь остаться в компании. Я даже не сниму тебя с должности, но эта Саркисян ответить вместе с подельниками. Сотрудничество со следствием зачтется, естественно.

Я сглотнула. Что это? Попытка меня удержать, но в суровой манере, вроде как нехотя, или, наоборот, чтобы сама ушла, но по-тихому?

– У нее сын инвалид. Карина одна у него, понимаешь? Пусть она пройдет как свидетель. У тебя ведь были на примете пара отличных корпоративных юрисконсульта? – я легко пожала плечами. – Теперь есть и два теплых места в юридической службе.

Мы смотрели друг на друга молча и бесконечно долго. Я не пыталась что-то личное передать глазами. Даня тоже отгородился глухой стеной.

– Хорошо, – глухо ответил.

Я развернулась и направилась к двери.

– Я не разрешаю тебе увольняться, – услышала, когда схватилась за ручку двери. Я повернулась и бросила на него прощальный взгляд. Неужели думает, что мне все еще нужно чье-то разрешение…

Я вернулась в отдел и нашла глазами Настю. Взглядом попросила зайти ко мне, и сама отправилась в кабинет. Мы отныне общались сухо и только по делу. Как раз по работе у меня и был разговор.

– Что-то случилось? – Настя ощутила всю нервозность ситуации в отделе, но теперь я могла поделиться. Тем более ей оставаться здесь главной. Если Громов взглянет на происходящее трезво, то поймет, что мне нужно уйти, а лучший вариант замены – Настя.

– Присаживайся, – я в общем и целом описала события сегодняшнего дня и общую картину. – Я собираюсь в отпуск на три недели.

Решила взять за свой счет и за это время решить организационные вопросы в своей новой жизни: от жилья до новой работы. Если суммировать мои неотгулянные отпуска за пять лет, то там выходило прилично, но я не хочу согласовывать это все с руководством. Просто хочу выйти отсюда и уехать из города. Присмотрела себе местечко, чтобы переждать, переболеть, восстановить моральный ресурс.

– Так что ты за главную, – я поднялась и взяла сумку. – Передай, пожалуйста, секретарю Громова, – протянула свое заявление. – Удачи.

Все, в каком-то смысле я теперь свободна.

– Да? – ответила на звонок. Сестра. – Привет, Лен. Да я и сейчас свободна. Жди в гости.

Лучше поехать и самой рассказать, во что превратился мой брак, иначе убьет, если узнает не от меня.

По дороге в Новую Москву пришло смс от Арса.

Любимый муж: Привет… Алина, как ты? Давай поговорим спокойно.

Первые два дня после ухода постоянно звонил и требовал, чтобы вернулась. Ему было тяжело, слышала по голосу. Но мне тоже тяжело, и я совсем не спасательница мужчин. Нам всем троим нужно разобраться сначала в себе, а потом спасать то, что осталось от наших чувств. Если вообще что-то осталось. Иначе все по кругу начнем, а я хочу с нового листа и с чистым сердцем начать жизнь снова. А с кем и как – уже не так важно. Главное, чтобы сама у себя осталась, узнала себя и полюбила как раньше.

Я долго смотрела на сообщение, остановившись на светофоре, затем смахнула его в сторону и позвонила мужу. Арс все еще мой муж, и он волнуется.

– Лина… – вместо приветствия, голос хриплый, тревожный и очень усталый. – Лина, девочка моя…

– Со мной все в порядке. Еду к сестре. Я ушла с работы. Отпуск с последующим увольнением. – Арс слушал и не перебивал меня, а я рассказывала, чтобы не думал, будто куражусь с Даней, пока муж переживает. – Я наверное уеду из города на некоторое время…

– Куда? – только и спросил.

– Пока не знаю. Просто хочу побыть одна. Какое-то время. Нам это нужно. Но ты не волнуйся, – попыталась улыбнуться, чтобы звучать весело, – кончать жизнь самоубийством не собираюсь.

– Дура, – сказала обиженно. – Даже думать в этом направлении не смей.

– Пока, – обронила и сбросила вызов. Через десять минут остановилась возле дома сестры. Лена встречала во дворе, румяная, здоровая, с порядочно округлившимся животиком. Красавица! У нее счастьем вся аура пронизана, а мне так больно…

– Алина! – ахнула сестра. А я стояла и плакала. Мне так нужна поддержка, не выдержу, если снова начнут прессовать и обвинять. – Бедная моя девочка… – обняла меня и принялась по голове гладить. – Все хорошо, ты в безопасности… – приговаривала. Мне стало спокойней и рыдала я теперь от чистого сердца, с всхлипами и соплями, как не позволяла себе очень давно. Здесь меня не осудят. Мне не будет стыдно…