Глава 23

Дин

Иногда жизнь – словно снежный ком, который невозможно остановить.

А иногда ты даже и не хочешь этого.

Все происходило быстро. И совершенно не поддавалось какому-то контролю. Я не шутил, когда сказал Тренту, что нельзя помешать жизни выйти из-под контроля. Просто мне повезло, что мой хаос оказался пропитан умопомрачительным сексом.

Нина поселилась в Нью-Йорке. Она звонила мне каждый день. Каждый. Черт подери. День. Но я не отвечал ей.

Происходящее казалось нелепым. И стало еще более нелепым, когда в один октябрьский день я вышел из офиса, собираясь забрать Рози и отвести ее на фильм с Хью Джекманом (у меня все еще целы яйца, спасибо за беспокойство), и увидел Нину. Она ждала меня у стойки администратора, прижимая к груди влажное дешевое пальто. Ее глаза были широко раскрыты, и, если я не ошибаюсь, в них горели огромные знаки доллара.

– Простите, мистер Коул. – Сью бросилась ко мне, сжимая в руках свой iPad, впервые за много лет она выглядела по-настоящему взволнованной.

Нина часто пыталась проникнуть в здание, но сотрудники знали, что, если она переступит порог моих владений, всех ответственных за это тут же уволят.

– Я не знаю, как она прошла мимо охраны внизу. Вы же знаете, мы находимся между администраторами…

Игнорируя свою помощницу, я подошел к Нине и остановился лишь тогда, когда между нами осталось менее десяти сантиметров. Мои глаза прожигали ее насквозь, говоря, что в следующий раз, когда она появится в офисе, отправится оттуда прямиком в Гудзон. По частям.

– Убирайся. К Чертям.

– Он хочет тебя видеть. – Она прижалась ко мне всем телом.

Такая жалкая. Ее слова застали меня врасплох, но я сохранил здравомыслие, не желая поддаваться на манипуляции. Сейчас, внимательно присмотревшись – действительно внимательно, – я заметил, что ее одежда оказалась порвана, а ярко-розовая помада, которую она так любила, размазана по лицу. Полнейший гребаный хаос. Она снова начала употреблять.

– Я серьезно, Нина, – мой голос звучал расслабленно, но поза не изменилась. – Мне плевать. Скажи ему, что я не хочу его видеть. А теперь убирайся. Не заставляй меня вызывать охрану. Мы оба знаем, что с твоим криминальным прошлым не стоит нарываться на еще один арест.

Я ожидал, что это отпугнет ее, но глубоко ошибался. Да, Нина больше не объявлялась лично – думаю, она понимала, что я выполню свою угрозу, – зато начала присылать мне вещи, которые принадлежали ему, чтобы добиться хоть какой-то реакции. Чтобы вынудить меня ответить на ее звонки. Черную кепку с логотипом «Лас-Вегас Рэйдерс», чтобы показать, что он тоже любит футбол. Пластиковый стаканчик со смазанной надписью «Бирмингем, штат Алабама». Ручку. И прочий гребаный хлам. Я не хотел поддаваться этим вещам, но они дразнили меня. Вывели меня до такой степени, что мне захотелось сбежать. Я достиг той критической точки, когда едва оставались силы держаться.

Но я решил отправиться в Тодос-Сантос не только для того, чтобы сбежать от Нины. Пришло время обозначить свои намерения в отношении Рози. Я собирался жениться на этой чертовой цыпочке в самое ближайшее время. К тому же мы наконец-то официально стали жить вместе.

Я нырял с головой в неприглядную реальность, но меня это не беспокоило. Я приковывал себя к ее судьбе, зная, чем для нее все закончится. Каждое утро Рози начинала с тонны таблеток, в течение дня дважды надевала свой жилет. А через день отправлялась на физиотерапию. Когда мы выходили на прогулку, ей приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. В такие моменты она виновато улыбалась мне, держась за бок. Здоровье подводило мою девушку. И этого не изменить.

Но мы все равно собирались сделать так, чтобы в наших отношениях все получилось. Люди должны узнать о них, принять и жить с этим дальше.

Еще одна причина, по которой я собирался притащить ее задницу в Тодос-Сантос, стал Трент. Мы с Джейми пообещали ему, что убедим Вишеса согласиться на смену филиалов. Этот ублюдок отправится в Чикаго с Милли и ребенком, нравится ему это или нет. Я понимал, что он не сдастся без боя – черт побери, драки друг с другом стали нашим любимым развлечением, – и не собирался отступать.

Предполагалось, что знакомство Рози с моими родителями пройдет сдержанно и в приватной обстановке, но когда мама поняла, что я приведу домой девушку впервые… ну, за всю жизнь, она немного занервничала. И под «немного» подразумеваю «полностью слетела с катушек». Она тут же позвонила моим сестрам и знаете что? Оказалось, что Кили и так планировала приехать из Мэриленда, а Пейтон находилась буквально по-соседству, в Северной Калифорнии. Так что тихий поздний завтрак с родителями и любимой девушкой превратился в чертово дерьмовое шоу, организованное вашим покорным слугой.

– Я так нервничаю, что меня сейчас вырвет прямо в декольте, – схватив меня за руку, сказала Рози, когда я припарковал одну из машин Вишеса перед домом родителей. – Но это по крайней мере прикроет мои сиськи. Лучше выглядеть отвратительно, чем как шлюха, верно?

– Ты только что сказала «шлюха»? – Я прикусил правую щеку, чтобы сдержать улыбку.

– Странно, да? Думаю, это из-за нервов.

– Святое дерьмо, малышка ЛеБлан. Не знал, что все так плохо.

Она раньше никогда не встречалась с родителями своих бывших парней. Ни с одним из них не заходила так далеко. Видимо, мы оба ждали этого момента, чтобы пережить его вместе. Мы не были детьми. Я целовался с тридцатилетними. А Рози исполнилось двадцать восемь. Но мы оставались эмоциональными девственниками, и сейчас я чувствовал себя так, словно она вручила мне свою визитную карточку.

В этот раз я сам напросился на это. А затем взял ее.

И мне понравилось, что мы переживали хоть что-то в первый раз вместе.

– Просто будь собой. Уверен, этого окажется достаточно. А если нет, – я пожал плечами, продолжая жевать мятную жвачку, – я заменю тебя. У тебя ведь есть сексуальная кузина, да?

Рози метнула в меня кинжалы своими голубыми глазами, когда я нажал на дверной звонок. Обычно я бы сразу зашел в дом, но ей требовались эти несколько секунд, чтобы прийти в себя. Ее ладони вспотели, а тело сотряс приступ кашля, который она попыталась унять глубокими вдохами. Просто Рози не понимала, что уже произвела впечатление на моих родителей тем, что справилась с моей безумной задницей и приняла меня таким, какой я есть. Но я не собирался ее переубеждать. Мне нравилось наблюдать, как она старается. Под свое огромное пальто Рози надела строгое платье – и нет, декольте на нем выглядело совершенно не таким открытым, как она думала, – а волосы заплела в косу. Конечно, этот образ хорошей девочки оказался притворным, но меня возбуждало то, как она играла роль паиньки.

Мама открыла нам дверь в своем фирменном светло-зеленом кардигане и с приторной улыбкой на лице. Она бросилась к Рози и обняла так, словно они знакомы уже целую вечность. Рози тут же растаяла в объятиях, а ее закоченевшая броня пошла трещинами. Папа пожал руку Рози и одарил ее улыбкой, которую приберегал для своих детей. Затем похлопал меня по спине и прошептал на ухо что-то совершенно неуместное о моей девушке. Пейтон и Кили замерли в дверях как две профессиональные любительницы поглазеть за другими и принялись нахваливать платье Рози. А затем обратили все внимание на меня.

– Ты продолжаешь тренироваться? – в тоне Кили зазвучали обвинительные нотки, после чего она тряхнула своими светло-русыми волосами.

– А что, в Мэриленде нет тренажерных залов? – Я слегка толкнул сестру плечом, а затем в шутку сжал ее бицепс.

Кили никогда не находила время для тренировок, и, хотя выглядела немного полноватой, это ее вполне устраивало.

– О, смотри-ка, наш брат все такой же шутник. – Пейтон толкнула сестру плечом.

Я закатил глаза, и она тут же заохала.

– Что, в Нью-Йорке пропадает чувство юмора?

Если не считать наших детских подначек, все началось совсем неплохо.

Нас с Рози провели в столовую, где на большом столе в деревенском стиле нас ожидал техасский хэш, ковбойское рагу, а еще бейглы, кексы и пирожные. В добавок к еде предлагались апельсиновый сок, кофе и молоко. Казалось, челюсть Рози вот-вот упадет на пол, а язык раскатается, словно красная ковровая дорожка, только я не мог определить, чем вызвана ее реакция: тем, что она проголодалась, или просто от увиденного. Наверное, она представляла мою семью как кучку сопливых придурков, живущих в большом особняке, которые едят лишь блюда с французскими названиями. И от этой картины мне едва удалось подавить смешок.

По правде говоря, мои родители родились в городке на окраине Бирмингема, что в штате Алабама. Отец был сыном сенатора, мама относилась к простым людям, как Рози, и ее родители работали на ферме. Они познакомились, когда она убирала его комнату вместо своей заболевшей матери. Его родители возненавидели ее, а она ненавидела их. Но их двоих это совершенно не волновало.

Со временем отец стал одним из самых влиятельных адвокатов в Калифорнии, оставив все остальное в прошлом. Но они оставались южанами до мозга костей, и, думаю, жирная еда на нашем обеденном столе хорошее тому подтверждение.

– Паркуй свою задницу, малышка ЛеБлан.

Я отодвинул стул перед ней, демонстрируя, каким джентльменом могу быть. Мы сели рядом, и я налил ей кофе. Ей нравился черный. Без сахара. И сливок. Только горький напиток. На самом деле Рози старалась не есть молочные продукты. Я заметил это, потому что выискивал, записывал и сохранял в памяти каждую мелочь, связанную с ней. Передав Рози кофе, я постарался держать руки подальше от нее, прекрасно зная, что как только коснусь ее тела, тут же засуну руку ей между ног. Родители даже не представляли, какого гребаного похотливого ублюдка вырастили. И мне хотелось бы, чтобы так все и оставалось.

– Рози, я слышала, ты работаешь волонтером в детской больнице. – Кили улыбнулась.

– В Детской больнице имени Чарльза Стюарта Мотта на Манхэттене, – подтвердила Рози и сделала большой глоток кофе. – В отделении реанимации и интенсивной терапии новорожденных.

– Ты, наверное, действительно любишь детей. Дин, а ты в курсе, что станешь отцом как минимум троих или четверых? – откусив кусочек жирного бекона, пошутила сестра.

Рози моргнула, а ее улыбка слегка дрогнула. А у меня желудок скрутился в узел жестких проводов. Потому что, хоть Рози и не рассказала мне о своей бесплодности – вернее, она сделала это в бессознательном состоянии и, конечно, без деталей, – но это не делало реальность менее реальной. Мне не следовало злиться на Кили. Она ведь шутила. Не следовало, но я, черт побери, злился.

– Спасибо, Кили, что напугала мою девушку уже через пять минут после начала завтрака. – Я ухмыльнулся и небрежно указал маме на миску с «черт знает чем», чтобы она передала мне ее. – Знаешь, в эту игру могут играть двое. Так что я дождусь, когда ты приведешь своего будущего парня, а потом забросаю его вопросами о качестве его спермы и методах воспитания будущих детей.

Рози опустила руку мне на бедро.

– Милый, все в порядке. – Она растянула улыбку от уха до уха и спустя пару секунд добавила:

– Да, я люблю детей. И хотела бы однажды стать матерью. А еще, думаю, твой брат станет потрясающим отцом. – Она погладила меня по щеке и подмигнула. – Не переживай, дорогой. Я просто хочу, чтобы мы разделили это беспокойство.

Я засмеялся, потому что она ждала этой реакции, но смех так и не коснулся моих глаз. Или любой другой части моего теле.

– Я соглашусь на все, что ты захочешь. – Я обхватил рукой ее шею сзади и поцеловал в висок. – Хоть трое. Хоть десять. Хоть один. Или вообще никого. Мне плевать, пока мы вместе.

Говоря это, я понимал, что мои яйца никогда не простят меня за настолько подмоченную репутацию, но они не имели права голоса в этом вопросе. Кроме того, не помню, чтобы они жаловались, когда Рози лизала их прошлой ночью, когда делала мне минет. Так что я с радостью отказался от этого ради ее счастья, надеясь, что она поймет скрытый в моих словах смысл, что ее проблемы с бесплодием не встанут между нами.

Меньше детей равносильно большему вниманию Рози мне одному. И, поверьте, я не стану жаловаться.

– Ооо, – проворковала Пейтон. – У кого-то появилось сердце.

– Что ты подмешала ему в напиток, Рози? – фыркнула Кили и засмеялась, делая вид, что обмахивается рукой. – Подобное я ожидала услышать от брата, только из-за проигрыша в пари.

Мама улыбнулась так широко, что казалось, ее лицо вот-вот треснет пополам. Папа выглядел слегка смущенным, но явно не из-за выбранной темы разговора. Он уже давно твердил мне, что я должен остепениться. И сейчас папа то и дело переводит взгляд со своих часов Bvlgari на меня. Илай Коул не относился к тем людям, которые легко теряли самообладание.

– Когда вы уезжаете из Тодос-Сантоса? – спросил он.

– Завтра утром. Мы проведем ужин в честь Дня благодарения у Спенсеров. – Я закинул клубнику в рот и принялся жевать.

Наверное, он разозлится, что я останусь с семьей Рози, но он должен понимать, что в этом году на первом месте у меня завоевание расположения у ее родителей. Не сказать, что они ненавидели меня – я помогал им устроиться, когда они перебрались в Лос-Анджелес, а Вишес находился в Нью-Йорке, где играл в Ромео для Эмилии, – но и любовью там не пахло. Будь у меня две дочери, которых трахнул один ублюдок, я бы тоже относился к нему с подозрением.

Так что мне предстояло восстановить свой имидж и убедиться, что они знают – погоня за девочками ЛеБлан не относилась к числу моих хобби.

– Ты сможешь заехать после ужина к нам? – Папа разгладил свою рубашку поло. – Нам нужно обсудить несколько вопросов.

Мамино лицо изменилось, и теперь она смотрела на меня умоляюще.

– Вы что, решили развестись? – мой голос прозвучал глухо, а одна бровь устремилась вверх.

– Господи! – Мама рассмеялась и сжала жемчужное ожерелье. – О чем ты говоришь, Дин? Конечно, нет!

– Кто-то умирает? – продолжил я.

– Нет, – отрезал папа.

– И ни одна из этих красоток не беременна? – я ткнул большим пальцем в сторону Кили и Пейтон.

Я бы поставил на Пейтон. Ребенок стал бы проблемой. Но родители одновременно покачали головами, отрицая и это.

– Тогда предлагаю поговорить в другой раз. – Я сделал глоток воды и откинулся на спинку стула. – После ужина мы с парнями собираемся в Лос-Анджелесском офисе, чтобы обсудить дела, и это займет какое-то время.

– Все в порядке? – Папа нахмурился.

Я пожал плечами.

– Мы хотим заставить Вишеса поменяться филиалами с Трентом. Он хочет перебраться поближе к родителям, с тех пор как Вэл ушла.

Как только эти слова слетели с моих губ, я понял, что еще не говорил об этом Рози. Просто забыл ей сказать. Подумал, что это не так уж и важно. Но как же я ошибался. Ведь ее родители жили в доме Вишеса, а сестра ждала от него гребаного ребенка. И хотя я знал, что Вишес никогда не продаст особняк – он слишком сильно его любил, – я все равно почувствовал себя придурком, сбросив эту новость на нее, словно гранату.

Она слегка подалась вперед, чтобы мои пальцы больше не касались ее спины, а улыбка исчезла с ее губ, и, черт побери, я почувствовал себя полнейшим козлом. Она имела полное право злиться на меня из-за этого.

– Ты все равно можешь зайти к нам, даже если будет поздно, – настаивал отец.

Что, черт побери, за муха его укусила?

– Ничего не получится. Я же тебе объяснил. Это займет какое-то время. Так что, если хочешь мне что-то сказать, делай это сейчас.

– Я бы предпочел поговорить позже.

Я медленно отложил столовое серебро, чтобы потянуть время и посмотреть на каждого из собравшихся за столом.

– Мы семья. Все мы.

Я вновь опустил руку на шею Рози, но она отстранилась, мягко, но уверенно показывая, что злится на меня.

– Дин, милый.

Мама облизнула губы, а Кили и Пейтон обменялись озадаченными взглядами через стол. Они тоже не понимали, что, черт побери, происходило.

Гребаное спасибо. Сейчас мне только не хватало их вмешательства или еще какого-то дерьма.

Ничего в этой ситуации не имело смысла. В нашей семье не скрывали ничего друг от друга. Ну, вернее, существовал один секрет, но он давно уже похоронен на глубине двух метров, покрытый грязью повседневной жизни и пылью десятков лет отрицания. Так что, когда мы собирались все вместе, то говорили в открытую. Никто не сдерживался. Но сейчас за столом находились не только мы. Но и Рози. Поняв это, я стиснул челюсти, а мои глаза сузились.

Что, черт побери, Нина натворила на этот раз?

– Это старые проблемы. Я все еще не рассказал о них Рози. – Я устало потер лицо. – Так… хорошо. Я расскажу ей сразу после завтрака. Но ей на это наплевать. Уверяю вас, – сказал я.

И тут же все брови в комнате – включая Рози – поднялись в недоумении.

– Прошу, если вам нужно что-то сказать, говорите. Не обращайте на меня внимания. А то вдруг я почувствовала бы себя как дома, – пошутила моя девушка.

Но никому из нас это не показалось забавным. Я стиснул зубы.

– Есть ли какая-то причина, по которой ты решил поднять эту тему прямо сейчас? – Я перегибал палку.

Но поздний завтрак превратился в шоу долбаного Джерри Спрингера, над которым можно посмеяться, когда обкурился дури и, развалившись на диване, попиваешь ледяное пиво.

Вот такая у тебя «веселая» жизнь, придурок. Только это не телешоу, а гребаная реальность.

– Мы слышали, что Нина приезжала в Нью-Йорк. – Папа дернул подбородком, и в этот момент я заметил, что он даже не притронулся к еде.

Илай Коул не съел и кусочка из своего гребаного ковбойского завтрака. А это было странно. Он женился бы на жирной еде, если бы это разрешалось по закону. Мама разрешала ему раз в год объедаться до отвала.

– Вижу, она уже успела сообщить вам последние новости о своем местонахождении. – Я потянулся за апельсиновым соком и заметил, что у меня слегка дрожит рука. – Я разобрался с этим.

Вроде бы. Почти. Ладно, это не так.

– Мы все знаем, чего она хочет. – Папа положил руку поверх моей, чтобы успокоить дрожь. Я поднял на него глаза, и мы оба с трудом сглотнули. – Думаю, пришло время услышать то, что она хочет сказать, сынок.

– Думаешь? – Я откинулся на спинку стула, убирая свою ладонь. Один локоть я упер в стол, а вторую руку положил на спинку стула Рози. – И кто заплатит за это маленькое известие? Ты или я?

– Я, если дело в деньгах. Но это не так. Мы с твоей мамой хотим поговорить об этом с тобой. И это не та тема, которую стоит обсуждать по телефону.

Рози положила руку мне на колено. Пейтон и Кили выглядели смущенными, но малышка ЛеБлан казалась напуганной. Мне следовало прекратить это. Я уже и так достаточно долго откладывал этот разговор. Пришло время рассказать ей все и принять последствия.

Мы все еще продолжали сражаться взглядами с отцом. Он выводил меня из себя. А это случалось очень редко. Мы с ним прекрасно ладили. Вместе играли в гольф. Ходили на футбольные матчи. Разговаривали до позднего вечера каждый раз, когда я приезжал домой. Не считая совместного распития спиртных напитков – я знал о своих проблемах и не хотел показывать эту уродливую сторону родителями, – мы практически все делали вместе. Я гордился им. Даже мои друзья приходили к нему за советом.

– Хорошо, – выпалил я. – Постараюсь заехать. Но потом не ворчите, что я появился поздно. Возможно, в три или четыре часа утра. Наши встречи всегда затягиваются.

Боже, и я не врал. Мы никогда не торопились, когда решали внутренние проблемы. А раз мы собирались заставить Вишеса делать то, чего он не хотел? Да нам повезет, если мы выберемся из офиса до Нового года.

– Мы не будем спать всю ночь, если понадобится.

Папа взял маму за руку и стиснул челюсти.

– А мы можем вернуться к еде или обсуждению будущих детей Дина? – Кили поерзала на стуле. – Рози стала выглядеть на пятьдесят оттенков бледнее, и это меня немного пугает.

– Все хорошо? – Я повернул голову и посмотрел на свою девушку.

И выглядела она совсем не хорошо. А так, словно вот-вот упадет в обморок. Рози едва заметно кивнула. Я взял ее за руку, и в этот раз она не сопротивлялась, что показалось мне плохим знаком, ведь я хорошо ее знал.

Вряд ли она перестала злиться на меня.

– Ингалятор, пожалуйста, – ее голос прозвучал еле слышно.

Я бросился к ее сумке. К этому времени я уже знал, что ингаляторы лежали в передних карманах. Я схватил оба баллончика и тут же вернулся к столу.

Всеобщее молчание действовало мне на нервы, пока Рози использовала свои ингаляторы, а затем пила воду. А вот меня трясло от ярости. Какого хрена родители затеяли этот разговор? Они могли сделать это в любой момент. Так почему они решили, что поздний завтрак идеальное время, чтобы обсудить Нину?

К черту их. К черту всю эту ситуацию.

И к черту меня за то, что забыл поговорить об этом с Рози. Что забыл рассказать о том, что мы собираемся загнать в угол Вишеса. Но сделай я это, многое бы изменилось. Рози тут же бросилась бы к сестре и все рассказала. А это усложнило бы ситуацию.

– Что ж… было весело, – пробормотала Рози и выдавила улыбку, когда мы прощались у дверей.

Я помог ей надеть пальто, чувствуя себя самым большим придурком на планете Земля. Что показалось мне смешным, ведь именно так она меня и называла. Землей. Чего она не понимала, так это того, что я действительно сейчас чувствовал себя нашей гребаной планетой. Потому что хотел взорваться, и от этого пострадало бы множество чертовых людей.

Сестры и мама продолжали махать нам рукой, когда я открыл двери джипа и помог Рози забраться. Она слегка прикрыла глаза, а ее тело обмякло. Я всегда отмахивался от болезни малышки ЛеБлан, но она все время скрывалась в тени, ожидая идеальной возможности схватить за горло.

Мне следовало смириться с этим, но я не мог. Каждый раз, когда Рози использовала при мне ингалятор – в том числе и сегодня, – я так сильно злился, что хотел расколотить стену. Ингаляторы, таблетки, спреи. Теперь моя квартира завалена ими. У меня на быстром наборе стоял номер доктора Хастинга. Я знал адрес ее физиотерапевта, точное время, когда ей следовало прийти на прием и что делать, если она начинала колотить себя в грудь и шипеть, как змея. Я знал, что средняя продолжительность жизни больного муковисцидозом составляет тридцать семь лет. Как и то, что все мужчины с таким диагнозом оказываются бесплодны, а многие женщины сталкиваются с трудностями рождения детей.

Я не хотел знать все это. Потому что Рози не была гребаной болезнью.

Она была человеком, с которым я строил планы на будущее. И эти планы превышали те среднестатистические десять лет, которые ей остались.

Я завел машину, но еще не отпустил тормоз. И пока смотрел на самую аккуратную, засаженную деревьями улицу в мире, на которой жила моя семья, в мое сердце закралась меланхолия.

Какого хрена ты торишь, придурок?

– У тебя есть секрет. Большой секрет, – глядя в окно, прошептала Рози.

Наши с ней отношения складывались не лучшим образом. А мне так хотелось, чтобы она привыкла к нам до того, как узнает про мои скелеты в шкафу.

Возможно, ее секреты и казались взрывоопасными, но мои были грязными.

Очень грязными.

– Как и у тебя, – сказал я.

Она испуганно посмотрела на меня, но не стала ничего отрицать.

– Да, – подтвердила Рози. – Мы уже облажались в этих отношениях.

– Ты шутишь? – Я усмехнулся. – Мы, черт побери, справимся с этим. Разве это проблемы? Так, маленькая клякса в нашей книге потрясений.

– В моей реальности каждое потрясение может иметь серьезные последствия, – напомнила мне Рози.

– В нашей реальности, – поправил я. – И я всегда буду рядом, чтобы удостовериться, что мы все уладим.

Некоторое время мы кружили по округе, как в нашу первую проведенную вместе ночь в Тодос-Сантосе. И я опять катал ее по местам, которые мы посетили, прежде чем впервые занялись сексом. К нашей старой школе, к пристани для яхт, к парку Свободы, а потом, наконец, к той скамейке. Нам постоянно звонили, отчего наши телефоны вибрировали и жужжали в карманах. Отец, мать, родители Рози, Вишес и Милли. Поэтому, как только мы припарковались на холме, я бросил оба телефона в бардачок и закрыл его, прежде чем мы направились к нашему месту. Царящий во мне хаос с трудом можно было назвать нервозностью. Я собирался вложить свой секрет ей в руки. Секрет, который знали лишь члены моей семьи. Собирался обнажить перед ней свои недостатки.

Все до единого.

Слой за слоем.

Показать себя голым и беззащитным.

И впервые услышать, достоин ли я – настоящий я – любви.

Мне не хотелось сидеть. В крови бурлило слишком много адреналина, а воздух переполняла печаль. Зима кусала кожу, но Рози по привычке закуталась с головы до ног.

– Давай прогуляемся, – предложил я.

Она слегка закашляла.

– Я только замедлю тебя. Мне не по силам долгие прогулки.

– Ты никогда меня не замедляешь. А даешь время оценить то, что нас окружает.

Яйца снова запротестовали. Глупые шары не понимали, что, если она будет счастлива, это принесет пользу каждой части моего тела. В том числе и им.

Мы побрели вниз по склону пышного зеленого холма, уклоняясь от низко свисающих ветвей и необрезанных виноградных лоз, которые начали выползать на расчищенную тропинку. Рози засунула руки под пальто, я свои спрятал в карманы.

Вряд ли можно подобрать идеальное время, чтобы вывалить на нее свое дерьмо, поэтому я решил действовать, как с пластырем, и перешел прямо к делу.

– Моя биологическая мать оставила меня умирать в туалете магазина Walmart, когда мне было три часа от роду, – мой голос звучал бесстрастно, но мышцы Рози напряглись от этого признания. – Она была наркоманкой. И узнав, что залетела, в ту же секунду сбежала из дома в сельской глуши и скрывалась в сточных канавах Бирмингема.

Рози никто не назвал бы глупой. И я понимал, что она заподозрила неладное.

Наверное, она решила, что я отец-бездельник, который свалил, когда запахло жареным. Но я бы никогда так не поступил. Я всегда одевал Дина-младшего. Черт побери, у меня даже есть специально разработанные презервативы. И единственная девушка, с которой я не использовал их, – сама Рози. Я никогда не чувствовал киску другой женщины без резинки до нее.

– Я не… – Она попыталась вдохнуть поглубже, чтобы не расплакаться. – Прошу, продолжай.

– Меня нашел уборщик. А мою мать, Нину, обнаружили в паре кварталов от магазина, когда она покупала сигареты. Ее платье оказалось залито кровью. Когда ее отвезли в больницу, она позвонила сестре, чтобы та помогла ей разобраться с юридическими проблемами. Сестра Нины – моя мама Хелен.

– Господи.

Губы Рози задрожали, как и пальцы, которыми она их прикрыла. Часть меня, думаю, логическая часть, признавала, что ужасно неправильно скрывать от друзей, что меня усыновили. Но в этот момент я понимал, почему не хотел никому говорить об этом.

Я считал себя сильным.

Представительным.

Гребаным богом.

Так что наполненные жалостью взгляды и приглушенные шепотки лишь усугубляли рану, которую оставила Нина, бросив меня. Единственная причина, по которой я терпел их сейчас, заключалась в том, что они исходили от Рози. Я принимал все ее эмоции. Даже жалость. Даже ненависть. Все, что угодно, кроме безразличия.

– Моя мама – моя настоящая мама Хелен, которая вырастила меня – решила усыновить меня. И, думаю, Илай согласился на это, потому что… – Я замолчал на мгновение, и с моих губ сорвался смешок. – Ну, полагаю, он подкаблучник. Понимаешь, он действительно любит маму. А Нина все равно отказалась от меня. В ее жизни творилось много дерьма. И я даже не обижаюсь на нее за это. Ведь действительно довольно глупо оставлять новорожденного в общественном туалете. Но сегодня я ненавижу ее не за это. Не только за это. К концу моего первого дня жизни мы все оказались в Бирмингемской больнице. Нина подписала мое свидетельство о рождении, но не указала в нем имени отца, – она заявила, что не знает его, и, честно говоря, никого из ее окружения это не удивило, – а мои родители начали заполнять документы на усыновление.

– Ох, Дин. Мне так жаль. Так безумно жаль, – повторила Рози.

Мы все еще шли, и меня это радовало. Я бы не хотел вести этот разговор, если бы приходилось еще и смотреть ей в глаза. Мне уже казалось, что правда вырывается у меня изо рта, словно зубы. Один факт за другим. Рози сжала мою руку в своих, и я втянул воздух, чувствуя давление в легких.

– Отцу предложили работу в Калифорнии, и они переехали. Мама забеременела сестрами. А я оказался так похож на членов моей семьи, что никто не задавал лишних вопросов. Люди просто решили, что я сын Хелен и Илайя Коул. И мы никогда не поправляли их. Потому что, черт подери, это сработало. Нам все сошло с рук, а ложь разрослась до таких размеров, что стало слишком поздно выставлять ее на всеобщее обозрение.

– Но я никогда не чувствовал себя чужим, – добавил я. – Сестры знают, что меня усыновили. Но родители всегда относились ко мне так же, как и к девочкам, так что этот факт никого не волновал. – Нахмурившись, я помолчал несколько секунд. – Ну, никого, кроме меня. Мама считает, что я могу сблизиться с Ниной. Папа думает, что каждый заслуживает шанса – ну на этом строится его работа. Он адвокат и обязан защищать преступников. В любом случае, они заставляли меня ездить к ней в Алабаму. Каждое лето до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать. Таков был уговор.

Я вспомнил последнее лето, проведенное с Ниной, когда мне исполнилось восемнадцать. И по спине тут же пробежал холодок. Алчная сучка. От одной мысли о том, что она сделала, у меня зачесались кулаки.

– В какой-то момент своей жизни, после этого потрясения, Нина выскочила замуж за парня по имени Дональд Уиттакер. Люди называли его Филином, потому что он торговал наркотой на перекрестках с двух до шести утра. И срывал настоящий куш, как ты понимаешь. Через какое-то время Уиттакера посадили, а затем выпустили, и он решил перебраться на окраину. Купил землю – вернее ферму – и исполнил свою давнюю мечту, став фермером. Нина перестала колоться, так что, по мнению моих родителей, оставалась чиста. Она и выглядела лучше, потому что перестала колоть в вены яд. Но на самом деле лишь перешла на более подходящие для нее наркотики. Успокоительное, транквилизаторы, обезболивающие. Забавные штучки, которые делают зависимость менее приметной. И я никогда не пытался открыть им глаза на происходящее, потому что был маленьким жалким ублюдком, надеявшимся, что женщина, родившая его, поймет, что он достоин ее любви.

– Дин. – Рози покачала головой, смахивая слезы с щек. – Ох, Дин.

– Каждое лето, когда я приезжал к ним, она заставляла меня проезжать на велосипеде по тридцать километров, чтобы достать ей таблеток.

– Почему ты соглашался на это?

– Потому что хотел сделать ее счастливой? – Я рассмеялся, несмотря на комок горечи, сжавший горло. – Потому что желал, чтобы она приняла меня? Ведь насколько, черт побери, никчемным нужно оказаться, чтобы твоя гребаная мать попыталась спустить тебя в унитаз еще до того, как ты открыл глаза. В семнадцать лет я наконец прозрел и заявил, что не поеду в Алабаму на лето. Сказал родителям, что устал по два месяца горбатиться на ферме. И они согласились, но потом я облажался на вечеринке, и они все равно отправили меня туда в качестве наказания. То лето оказалось самым ужасным в моей жизни, потому что именно тогда я понял, что Нина не только не любила меня… она чертовски меня ненавидела.

Рози расплакалась. Я не осмеливался посмотреть на нее, но чувствовал, как ее плечо трясется рядом с моим. И ненавидел себя за то, что заставил ее плакать. Ненавидел Нину за то, что мне вообще пришлось заводить этот разговор.

– Короче говоря, Нина сделала со мной несколько нелицеприятных вещей, когда я был ребенком. Использовала как пешку в дерьмовой игре. Как средство для достижения цели. Как мальчика на побегушках, заставляя совершать глупые и незаконные поступки, а затем подкупала меня алкоголем и дурью, чтобы удостовериться, что я не сдам ее своим родителям. Мне едва исполнилось двенадцать, когда я выпил свою первую бутылку виски и выкурил сигарету. Мне казалось круто, что Нина и Филин дали мне попробовать это. Что они видели во мне взрослого.

Рози сглотнула и отвела взгляд.

– Вот почему ты делаешь это, – сказала она. – Вот почему ты не можешь остановиться.

Я поморщился.

– Вот как все началось. И от этого я почувствовал себя хорошо. Благодаря травке и алкоголю лето проходило быстрее. Они стали чем-то вроде дымовой завесы для реальности – тонкой оболочкой, которую никому не удавалось пробить. Поэтому я не отказался от этой привычки, даже когда вернулся в место, которое любил. К родителям и сестрам.

– Нина никогда не говорила мне, кто мой отец, – продолжил я. – И это беспокоило меня. Я видел, какой идиоткой она была, так что мне всегда хотелось знать, досталось ли мне хоть немного хороших генов или мне уже ничего не могло помочь. Но когда одиннадцать лет назад после моего последнего визита на ферму происходящее дерьмо достигло точки кипения, я решил закрыть эту тему и уйти. Вычеркнуть Нину из моей жизни. И это прекрасно работало, пока я учился в колледже, потому что могу похвастаться только наличием трастового фонда и комнаты в общежитии. Но когда мы основали «Чемпионс Бизнес Холдингс» и начали зарабатывать деньги, она согласилась рассказать мне, кто он такой.

– И кто же? – тяжело дыша, спросила Рози.

Я тут же замедлил шаг.

– Она просит за его имя шестьсот тысяч долларов.

– Но это же безумие! – возмутилась малышка ЛеБлан, топнув ножкой.

Я остановился и обернулся, чтобы посмотреть на нее. Ее лицо раскраснелось, а на нем отражалась боль. Моя боль. И это я виноват в ее появлении. Конечно, мне никогда не хотелось играть на ее чувствах, но я наслаждался ее теплом, потому что Рози горела для меня.

– И? Ты заплатил ей? – Она пнула комок земли.

– Нет. – Я провел рукой по ее косе и слегка дернул за кончик. – Но именно поэтому она ведет себя как сумасшедшая преследовательница и продолжает названивать мне каждые полчаса. Ферма Уиттакера приносит только убытки, а у нее довольно дорогие привычки. Отпускаемые по рецепту лекарства больше ей не помогают. Она ненавидит своего мужа и хочет уйти от него. А еще хочет, чтобы я помог ей. Но об этом, черт побери, не может быть и речи.

– Но ты же хочешь узнать, кто твой отец, верно? – Рози растерянно моргнула.

Я кивнул.

– Да, но это чувство не взаимно. Ведь будь это так, он бы уже связался со мной.

– Может, он не знает о твоем существовании, – предложила малышка ЛеБлан.

Именно на это я и надеялся. Молился. И в этом убеждал себя каждую ночь.

– А может, ему наплевать. – Я продолжил идти, и она пристроилась в ногу со мной.

– А может, он опасается твоей реакции после всех этих лет, – возразила она. – Возможно, Дин, тебе следует делать то, что ты считаешь правильным для себя, даже если это не то, чего хочет Нина.

– А может, – я вел себя как гребаный четырехлетний ребенок, но не мог остановиться, – он решил посоревноваться с Вэл за награду «Худший родитель в мире». И как Луне лучше без матери, которая не объявляется, мне лучше без него.

Мы остановились посреди небольшой рощицы, хотя ушли от машины всего километра на полтора. Рози шла со скоростью улитки. Она повернулась ко мне лицом, и я вдруг осознал, что никогда не видел столько слез. Ее щеки и подбородок покрывали влажные дорожки, а вокруг глаз размазались круги от туши.

– Мне жаль, что это случилось с тобой, – сказала она совершенно искренне.

Но мне не хотелось от нее жалости. Я хотел, чтобы она считала меня настоящим зверем, который пронесет нас сквозь штормы и ураганы. До ада и обратно. Через жизнь – и если это необходимо, то даже через смерть.

– Не верится, что ты скрывал от нас это все эти годы. – Рози вытерла слезы рукавом черного пальто. – Твои друзья имеют право поддержать тебя, Дин. Ты должен им все рассказать.

Ни за что.

– Не-а, куколка. Этого не случится. У нас у всех есть свои секреты, поверь мне. И именно они делают нас теми, кто мы есть. Но наша дружба не становится от этого менее крепкой.

И это была правда.

– Знаешь, что ты должен сделать? – Рози задумчиво прикусила нижнюю губу.

Я уставился на нее. Даже если бы она сказала всю дорогу до Тодос-Сантоса исполнять громкие отрыжки, я бы послушался.

– И что же?

– Ты должен добраться до брюха зверя и убить его. – Ее глаза загорелись решимостью.

Я ухмыльнулся и заправил выбившийся локон из ее косы ей за ухо.

– Убить Нину? Заманчиво, но не думаю, что она стоит нескольких лет в тюрьме.

Рози закатила глаза.

– Нет. Ты должен поговорить с ней. Заплатить ей деньги. Увидеть отца. А затем двигаться дальше, что бы ты ни узнал. Ты никогда не избавишься от своих пороков, если не сделаешь этого. И, думаю, мы оба это понимаем.

– Она не заслуживает и пенни, – пробормотал я.

– После того что она сделала, – Рози обхватила мою шею ладонью, а затем провела рукой до торса, – ничто не сделает ее счастливой. Она прогнила насквозь. Так зачем опускаться до ее уровня? Ты никогда не испытаешь удовольствия от того, что заставишь другого человека чувствовать себя плохо, как бы сильно ты ни пострадал из-за него. При этом сострадание – самое ценное качество любого человека. Вот почему все войны когда-нибудь заканчиваются. Вот почему большинство людей любят своих детей, а не издеваются над ними. Пообещай мне, что ответишь ей?

Я кивнул, хотя совершенно не хотел разбираться с дерьмом Нины. Мне и без этого хватало сложностей в жизни. Я сходил с ума от девушки, которая каждый день ложилась спать, не зная, проснется ли следующим утром. А я сам боролся с демоном алкоголя, пытаясь вырваться из его когтей. Каждый. Божий. День.

– Обещаю, – сказал я. – Я сделаю это для тебя.

– Нет, – возразила Рози и подтянула меня за воротник бомбера от Ted Baker. – Для себя, – поправила она, не обращая внимания на слезы, текущие по лицу.

Но как только я собрался шагнуть к ней и обнять, она отступила от меня.

– Теперь моя очередь.

– Я слушаю.

Я впился в нее взглядом. Но тут ощутил, как заморосил дождь. И мы оба подняли головы, молча уставившись на пепельное небо. Я стянул пальто и закутал ее, а затем подхватил на руки, словно невесту, и направился вверх по холму, чтобы вернуться к машине. Дождь капал редко, да и погода была не такая уж и холодная, но я переживал за Рози, даже если скрывал это от нее каждый раз, когда мы оказывались вместе.

Малышка ЛеБлан обвила руками мою шею. А затем опустила взгляд на свой живот и начала говорить.

– Год назад, когда Вишес и Милли воссоединились, он оплатил нам просто потрясающую медицинскую страховку, и я впервые повстречала доктора Хастинг. Она захотела провести кучу анализов, чтобы получше оценить мое состояние, учитывая то, что я только вылечилась от очередной легочной инфекции, от которой, казалось, никогда не оправлюсь. Я собиралась вернуться в школу медсестер, но доктор Хастинг сказала мне… – Рози замолчала и, тяжело сглотнув, покачала головой. Ее глаза закрылись. Я тысячу раз сломался внутри, но не показывал ей этого, а лишь молча ожидал продолжения. Вздохнув, она снова открыла рот: – Она сказала мне, что мне не следует возвращаться к учебе, потому что я никогда не смогу стать медсестрой. Моя иммунная система настолько слаба, что мне следует привести ее в порядок даже для простого перелета. Вот почему я так удивилась и занервничала, когда ты повез меня в аэропорт пару дней назад. И так как мне не следовало работать с больными людьми, она предложила мне поискать что-то более практичное. Но я люблю помогать людям.

Ее последние слова сменились кашлем, и я ускорил шаг от охватившей меня паники, которая смешалась с мучительным горем.

– Поэтому я решила стать волонтером. И единственное место, в котором стерильная обстановка, ограждающая от любых болезней, – это…

– Отделение реанимации и интенсивной терапии новорожденных, – закончил за нее я.

Место, которое постоянно напоминало Рози, что она не может иметь детей. Но она все равно работала там. А я еще жаловался на свою жизнь.

– Но это оказались еще не все плохие новости от доктора Хастинг. Она так же сказала, что я, скорее всего, бесплодна. Я не смогу иметь детей. Никогда. Вокруг моих репродуктивных органов скопилось слишком много слизи. Она сказала, что это равносильно тому, чтобы бросить губку в лужу клея и надеяться, что та опустится на дно. Теоретически это реально, но практически неосуществимо. – Она прикусила нижнюю губу, а ее взгляд застыл в одной точке.

– Рози… – Я втянул воздух, раздувая ноздри. – Малышка, ты хоть представляешь, сколько вариантов у тебя есть? У нас?

Ведь это теперь касалось не только ее. Теперь это влияло на нас. «Мы» сменили «я» надолго. На целую вечность, сколько бы она ни длилась.

– Чертовски много вариантов и не только с медицинской точки зрения. Мы можем усыновить ребенка. Мы богаты, молоды и никогда не совершали уголовных преступлений. – Я уже мысленно поженил нас, чтобы дать ей доступ к моей многомиллионной империи. Как я уже говорил, с этой девушкой я становился настоящим преследователем. – Мы могли бы усыновить ребенка хоть завтра, если захотим. Мы – идеальные кандидаты.

Господи, ради этой девушки я вообще готов на все, что угодно!

– Дело в том, что… – Ее хватка ослабла на моей шее, отчего у меня невольно напряглась спина. – Именно поэтому я рассталась с Дарреном. Я не хочу выходить замуж. И усыновлять ребенка тоже. Я не знаю, сколько еще проживу. И не хочу оставлять после себя больше, чем уже имею. Так что, на мой взгляд, дети – это ужасная идея. Зачем мне это? Кто знает, а вдруг они останутся сиротами через несколько лет, или месяцев, или недель, или дней? Это несправедливо по отношению к ним.

Конечно же я отметил, что Рози оказалась полной противоположностью Нины. Та родила ребенка и бросила его, наплевав на последствия. А Рози решила отказаться от такой возможности, чтобы они не страдали.

– Послушай, малышка ЛеБлан.

Она сжала мой бицепс.

– Не надо, Дин. Пожалуйста, отпусти меня.

Мы уже добрались до машины. Я практически бежал весь обратный путь, чтобы поскорее доставить ее в тепло. Поэтому осторожно опустил Рози на землю перед собой. Дождь усилился. И мне не хотелось, чтобы она слишком сильно промокла. Она и так потратила много сил на слезы.

– Послушай, я не собираюсь отказываться от нас. Мы справимся, – пояснила она, притягивая меня ближе. Наши губы и носы соприкоснулись. Мой лоб уперся в ее, а мокрые волосы переплелись. Мы стали единым целым. Мы всегда были двумя половинками, даже когда встречались с другими. – Я слишком эгоистична, чтобы отпустить тебя, Дин Коул. И не уйду первой. Я буду твоей, пока ты этого захочешь. Единственное условие – никаких детей и разговоров о браке. Я не смогу дать тебе этого. Не потому, что не хочу. Я отдам тебе всю преданность и любовь в мире, Дин. Но мое время ограничено.

– Рози.

– Послушай, я знаю, что нравлюсь тебе…

– Нравишься? – Я едва ли не выплюнул это слово, поморщившись от отвращения. Ее глаза расширились, а я покачал головой с мрачной усмешкой на губах. – Ты думаешь, что нравишься мне? Ты, черт побери, издеваешься? Ты мне не просто нравишься. Я люблю тебя. И даже эти слова не отражают реальности. Я живу ради тебя. Дышу тобой. Умру за тебя. Всегда. Была. Только. Ты. С тех пор, как я увидел твою тощую задницу на пороге, ты пронзила мое сердце, словно какую-то игрушку. Мы не виделись десять лет, Роза ЛеБлан, и не проходило дня, чтобы я не думал о тебе. И не мимоходом в стиле: «Ох, наверное, она просто ураган в постели». А по несколько часов в день. Меня интересовало, как ты выглядела. Где бывала. Что делала. С кем проводила время. Я следил за тобой на Facebook. И в Twitter, который, кстати, тебе следует заблокировать, потому что ты ни разу не удосужилась там написать. Да ты вообще мало пишешь в социальных сетях. Я расспрашивал о тебе. Каждый раз, когда приезжал в Тодос-Сантос. И как только понял, что ты живешь с Милли в Нью-Йорке…

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как теряю контроль над реальностью и скатываюсь по скользкому пути иррациональности, пытаясь объяснить, что она не может отказаться от жизни лишь потому, что она в какой-то момент оборвется.

– Рози, я купил пентхаус в ТрайБеке за несколько месяцев до того, как ты переехала в наш дом.

– Зачем ты это рассказываешь? – Она сморгнула слезы, но на ее ресницах тут же повисли новые.

– Потому что мне пришлось продать его, потеряв кучу денег, когда я понял, что ты будешь моей соседкой, если я останусь в старой квартире. Серьезно, Рози, ты все, о чем я когда-либо мечтал. Даже когда ты заявила, что я должен встречаться с твоей сестрой. Она стала моей путеводной свечой. А тебя я считал ослепительным солнцем. Я жил в темноте – ради твоей эгоистичной попки. И если ты думаешь, что я соглашусь лишь на что-то, то глубоко ошибаешься. Я возьму все. У нас будут дети, Роза ЛеБлан. И свадьба. У нас будут радостные события, и отпуск, и дни, которые мы проведем в постели, когда будем ругаться, и просто наслаждаться друг другом. Потому что это жизнь, малышка ЛеБлан. Я чертовски люблю тебя, поэтому собираюсь дать тебе самое лучшее. Поняла?

На мгновение воцарилась тишина, которую я просто возненавидел, потому что после такой речи совершенно не хочешь, чтобы от тебя отмахивались простым «хорошо». Но я и не услышал «хорошо». Вместо этого Рози прижалась лбом к моей груди и втянула мой запах.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Я люблю тебя так сильно, что какое-то время даже ненавидела тебя. А сейчас, когда знаю твой секрет, люблю еще больше. Идеальные вещи не привлекают. Они очаровательны, но не захватывают наше внимание. А ты сломленный, Дин Коул. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы сохранить тебя цельным.

Я обхватил ее лицо ладонями и целовал до тех пор, пока у нее не подкосились колени. Под проливным дождем. Посреди гребаного нигде. Но этот хаос был нашим хаосом. Тем состоянием, где мы процветали.

А когда я отстранился, Рози заворчала.

– Мы поженимся, – и я не спрашивал, а утверждал. – Может, не сегодня, и не завтра, но мы поженимся. И у нас будут дети. По крайней мере, двое. А может, и больше. Я еще не решил.

– Ты безумец, Дин Коул.

– Так и есть, – согласился я. – Но я как неуправляемый поезд несусь вперед. И ты не сможешь меня остановить.

– Я люблю тебя.

– С этого момента начинается вечность, малышка ЛеБлан. С тобой.