Глава 30

Рози

Что помогает тебе почувствовать себя живой?

Борьба. За каждый вздох. За жизнь. Чтобы не выпустить ее из рук.

Меня разбудили голоса за закрытой дверью. Кто бы там ни находился, он быстро терял терпение. Затем послышался топот, что насторожило меня еще сильнее. А после этого я наконец начала осознавать услышанное, и кусочки головоломки встали свои места.

– На самом деле мне плевать, – повысив голос, сказала мама. – Моя дочь сильно больна, и ты прекрасно знал об этом. Ты знаешь ее. Так что тебе лучше уйти, и не смей больше сюда возвращаться. Рози борется за свою жизнь, и, не сомневайся, в этом я виню только тебя. Так с чего ты решил, что она захочет тебя видеть?

– Миссис ЛеБлан, – в его голосе слышались резкие нотки, значение которых мне не удалось распознать. А ведь Дин Коул не относился к людям, которые пресмыкаются перед кем-то. – Я извинился. Пусть ваша дочь решит сама. Но, уверяю, она захочет меня выслушать. Спросите ее.

– Она спит.

Я открыла рот собираясь окликнуть их, но ничего не вышло. Болезнь, атаковавшая мое тело в последние часы, буквально лишила меня дара речи. Даже не в силах повернуть голову, я поймала себя на мысли, что уже боюсь моргать. Все тело ломило. И мне пришлось делать неглубокие вдохи, из-за опасения, что ребра просто треснут. Следовало сказать медсестре, чтобы она увеличила мне дозу обезболивающего. Но я не собиралась жаловаться. От морфия мне хотелось больше спать, а вокруг происходило столько всего, что совершенно не хотелось пропускать. Второй причиной, по которой мне не хотелось принимать больше наркотиков, стал неприкрытый, необузданный страх. А вдруг я умру во сне? Веки потяжелели, но я боролась со сном.

Мне отчаянно хотелось увидеть Дина. Он облажался? Да. И это плохо. Злилась ли я на него? Конечно. До безумия. Но, оказавшись на смертном одре, не хочется тратить время на злость. Желание отомстить отправлено в окно вместе с любым негативным чувством, нацелившимся на мою душу. Стоит оказаться при смерти, как время напоминает вам, насколько оно драгоценно. А чувства обнажаются и открываются всему миру, чтобы люди могли рассмотреть и покопаться в них.

– Шарлин, – вмешался в разговор за дверью Вишес. – Рози любит Дина. И у него возникла серьезная причина, из-за чего он не смог встретить Рози в Хэмптонсе. Поверьте, она очень серьезная. По крайней мере, спросите у нее, хочет ли она его видеть.

– Хорошо, но не сейчас, – фыркнула мама, а затем, судя по звукам, хлопнула себя по бедру. – Как я уже сказала, она сейчас спит, и будь я проклята, если стану будить ее из-за этой ерунды. Ей следует отдыхать. Так что уходите. Я позвоню, когда она проснется.

– До Нью-Йорка три часа езды, мэм, – попытался возразить Дин.

– И это долгая дорога, верно, мистер Коул? Моя дочь добиралась сюда, чтобы встретиться с вам. А вы даже не потрудились показаться.

После этого последовала тишина. А спустя несколько минут двери открылись и в палату вошла мама. Я не знала, куда пропали папа и Милли, но, думаю, они по очереди присматривали за мной. Так что каждый раз, стоило мне открыть глаза, кто-то находился рядом. Поэтому отпадала любая возможность написать или позвонить Дину. Как я могла попросить оставить меня одну, если они бросили все, чтобы приехать сюда и побыть со мной?

Ощутив, как прогнулся матрас, я поняла, что мама подошла и села на кровать.

– Как ты себя чувствуешь, милая?

Я открыла рот и попыталась ответить, но слова прозвучали чуть громче шепота.

– Бывало и лучше.

Она засмеялась и, шмыгнув носом, смахнула пару слезинок. А у меня в голове возник вопрос, все ли семьи превращались в эмоциональные развалины, когда их ребенок оказывался при смерти, или только мне так «повезло»? Вишес называл меня Маленькой ЛеБлан. Дин звал Малышкой ЛеБлан, а все остальные Козявочкой Рози. И это почему-то вселило в меня веру, что у меня в запасе много времени.

– Все молятся за тебя. Я каждый день хожу в церковь неподалеку. Барон разговаривал с каким-то крутым пульмонологом из Англии. И обещал привезти его сюда, если тебе не станет лучше. Но ты поправишься, моя дорогая девочка. – Она провела рукой по моему лбу, не обращая внимания на текущие по лицу слезы. Мама больше не пыталась спрятать их или вытереть. – Ты выйдешь отсюда сама, милая. Я знаю, ты выкарабкаешься.

Она прижалась лбом к моему лбу, и я закрыла глаза, чувствуя, как теплые слезы пробиваются из-под ресниц. Мне не хотелось раскисать, особенно перед мамой, но и сил больше не осталось. Быть сильной – отстой. Именно из-за желания стать сильной и независимой я оказалась на этой койке.

Желание быть сильной, сделало меня слабой.

– Мама, – шмыгнув носом, сказала я. – Со мной все будет в порядке, правда? Мне жаль, что я не послушалась тебя насчет Тодос-Сантоса. Знаю, ты желала мне лучшего. А мне просто хотелось, чтобы вы перестали со мной нянчиться.

– Знаю, милая. Знаю. И понимаю, – повторяла она, целуя мой лоб и вновь и вновь вытирая мне слезы.

Но от меня не ускользнуло, что она так и не ответила на мой вопрос.

И это не давало мне покоя.

Дин

Я сидел на крыльце перед коттеджем в Хэмптонсе, который арендовал. Позволяя дождю хлестать по моему гребаному лицу, потому что заслужил это.

А еще, желая доказать себе, что я законченный неудачник, а не полоумный жалкий идиот, хлестал водку прямо из бутылки. Мне хотелось почувствовать то, что чувствовала она, когда провела перед закрытой дверью черт знает сколько времени.

Я это заслужил. Каждый кусок дерьма, который мне преподносила жизнь. И это честно и чертовски справедливо.

Мне не следовало опустошать три бутылки водки за последние двадцать четыре часа. Но я себя не остановил. Слышали ту ерунду, которую твердят, что если достиг дна, то увидишь свет? Это вранье. Полный бред. На самом деле, когда вы достигаете дна, то просто остаетесь там, потому что все еще чувствуете под собой твердую почву. Особенно когда весь остальной мир завис на волоске. Быть наркоманом, жизнь которого рушится перед глазами, утомительно. Но еще хуже быть любимым сыном, хитрым бизнесменом и мужчиной, который способен доставить четыре оргазма еще до того, как прикоснется к девушке.

Я понял это на собственном горьком опыте.

Правда заключалась в том, что слабость порождает еще большую слабость. И осознание того, что Рози умирает, не превратило меня в рыцаря в сияющих доспехах и не решило моих проблем с алкоголем. А стало камнем, который погрузил меня в самую пучину страданий.

Развалившись на ступеньках перед входом в коттедж с бутылкой в руках, я посмотрел на покачивающиеся от ветра деревья и рассмеялся над тем, каким жалким стал.

Уже наступил понедельник. Полдень. Остальной мир кипел от жизни. А я кипел от злости. Мне следовало придумать, как вернуть ее. Но заступничество Вишеса перед родителями Рози никак не помогло.

Я так же не отвечал на звонки родителей, которые пытались связаться со мной. И вообще единственное, что делал, – периодически ездил в больницу, требуя встречи с Рози. Но сначала меня выгнали, потому что она спала. А позже из-за того, что я оказался слишком пьян.

По крайней мере, мне было где остановиться, пока я ждал встречи с Рози. Ох, карма не единственная сука. У иронии тоже извращенное чувство юмора.

Вишес пытался проводить со мной время, но я закрылся от него. Трент волновался, но не мог оставить Луну, а Джейми злился, что мы с Вишесом не рассказывали ему, из-за чего я слетел с катушек и пропустил встречу со своей девушкой.

Зато хоть Нина перестала мне звонить – по крайней мере, это сработало, – хотя я даже не мог порадоваться этому, потому что моя биологическая мать забыла мой номер в ту же секунду, как только получила деньги.

Черт побери, засранец. Да твоя жизнь настоящий хаос.

На подъездную дорожку свернула незнакомая машина. Мне хватило одного взгляда, чтобы догадаться, кто находился внутри. Volvo. Они всегда выбирали гребаный Volvo. Скрыли от мира скелеты в шкафу за белым забором и образом идеальных детей. Даже я верил в это дерьмо. До сих пор верил.

Видимо, гребаный Вишес дал им этот адрес. Видимо, он как-то узнал его, потому что я, черт побери, точно его не давал.

Мама вышла из машины первой, но не стала раскрывать зонтик, который держала в руке, а просто пробежалась от серебристого автомобиля до крыльца, потирая руки, хотя ее тело скрывало сшитое на заказ розовое пальто.

– Милый.

Идеальный макияж, уложенные волосы. Она явно не выглядела подавленной поступком моего отца, как я. Отца, который заглушил машину, но даже не попытался выйти.

Чертов трус.

– Нам нужно поговорить, дорогой. Это не может и дальше продолжаться.

– Может. И будет. Уходи, – простонал я.

Я выглядел дерьмово. И вел себя как маленький ребенок. А еще напился до бесчувствия, что она, несомненно, заметила. Но мама проигнорировала мои слова, поднялась на крыльцо и распахнула двери.

– Я заварю чай. И тебе следует зайти в дом, дорогой. На улице холодно.

Мама продолжала вести себя как любящий родитель, кем и являлась, даже после того, как я заставил ее пройти через ад. Даже оставаясь последним человеком, на которого мне следовало злиться, ведь каждый раз, смотря на меня, она видела подтверждение связи своего мужа и родной сестры. В моих глазах, которые мне достались от Нины. В губах, которые достались от него. Да даже мое существование, скорее всего, стало занозой в ее сердце. Но при этом каждый раз она заставляла меня чувствовать, что это сердце бьется ради меня.

И именно это заставило меня оторвать задницу от ступенек.

– Не смей двигаться с места, – ткнув пальцем в сторону отца, громко заявил я. – Я поговорю с ней, но тебе здесь не рады, лживый кусок дерьма.

Две минуты спустя мама накинула мне на плечи плед, пока я впервые в жизни пил крепкий чай. Какой мужчина моложе шестидесяти станет охотно пить чай?

Я, наверное.

– Выслушай меня, дорогой. – Мама заняла место напротив и, подавшись вперед, положила ладонь на мою руку. Ее кожа оказалась теплой. Неужели она не замерзла? Ну да, она же не просидела несколько часов на улице, пытаясь искупить свою вину. – Знаю, ты зол и растерян. И никто не осуждает тебя за эти чувства. Но если ты хотя бы на мгновение подумал, что я все тут же простила твоему отцу, то ты глубоко ошибаешься. Я подала на развод, Дин. Узнав о случившемся, я не хотела даже видеть твоего отца. И, честно говоря, уж точно не хотела тебя.

Ох.

– Но ты здесь. – Но моем лице появилась ухмылка, которая не затронула моих глаз.

– Верно, – с улыбкой согласилась она. – Из-за тебя. Ты того стоил. Как только я поняла, что ты принадлежишь мне и именно мне предстоит о тебе заботиться, я захотела тебя. Настолько, что согласилась дать Илайе еще один шанс, которого он совершенно не заслуживал. Твой отец все портил. Постоянно. Но не всегда это оказывалось таким ужасным, как казалось со стороны. И тебе следовало бы понимать это лучше, чем кому-либо.

Она говорила о Рози и Милли. И была права. Даже несмотря на то что я не любил Милли, а она не любила меня, мы начали встречаться.

– Но ведь ты сама настаивала, чтобы я сблизился с ней. Чтобы я проводил лето на ее ферме, – выдавил я.

Мама покачала головой.

– Дин, ты же сам умолял меня отпустить тебя. Говорил, что тебе там нравилось. И я не видела в этом ничего ужасного, раз она перестала употреблять наркотики и поселилась на ферме. Вот только Нина обманывала нас. Я считала, что ты расскажешь нам, если тебе что-то не понравится. Я постоянно спрашивала тебя, Дин. Каждое лето я интересовалась, нравилось ли тебе там. И ты всегда говорил «да».

– Я хотел, чтобы она полюбила меня. – Я сглотнул и скривился от собственных слов. – Господи, как же жалко это звучит. Даже для моих собственных ушей.

Мамины глаза заблестели от навернувшихся слез. Мне стало больно за нее и за себя, но это не могло сравниться с болью, которую я испытывал за Рози.

Хлопнула входная дверь. Мама встала и оглянулась через плечо с безмятежным выражением на лице.

– Вам есть о чем поговорить с отцом. Но я хочу тебе кое-что сказать, Дин. Любовь не совершенна. А жизнь не идеальна. Но и то и другое настолько красиво, что этим следует дорожить каждый божий день. Я счастлива с твоим отцом. И все, что случилось в прошлом, принадлежит лишь прошлому.

Илай вошел на кухню, выкрашенную в желтый цвет и оформленную в деревенском стиле, а затем занял место, которое секунду назад освободила мама. Я снял маску, надетую специально для нее, и продемонстрировал отцу свое истинное лицо засранца. То, которое, как я теперь знал, досталось мне от него.

– Мне казалось, я сказал тебе не выходить из машины.

– Мне казалось, что ты знаешь, что не стоит приказывать своему отцу, Дин Леонард Коул.

Я ухмыльнулся и, откинувшись на спинку стула, развел руками.

– Думаю, мне стоит поблагодарить тебя, ведь ты наконец соизволил признаться в том, что я твой биологический сын. Следует ли мне добавить еще несколько сотен тысяч долларов, чтобы услышать, как это произошло? Или где? И, конечно, кричит ли Нина во время секса?

Хотя я и так знал ответ на последний вопрос. Нине нравилось ставить меня в ситуации, когда я чувствовал себя неловко. По-настоящему неловко. Не помню ни одного лета, чтобы я не увидел или не услышал, как они с Филином трахались. Меня от этого тошнило, но я ничего не мог с этим поделать. Спасибо тонким стенам. Вдобавок иногда я заходил на кухню или в гостиную, и заставал их в процессе. А они на это лишь ухмылялись мне. Неудивительно, что мне нравилось проводить время на сеновале.

– Я могу тебе помочь.

Отец проигнорировал высказанную мною чушь, что случалось не часто. Он никогда не спускал мне подобного дерьма. Даже когда мне исполнилось тридцать.

– Помочь с чем? – растерялся я.

– С твоими пагубными привычками. А еще, наконец, услышать правду.

– Твоя правда обошлась мне в шестьсот тысяч долларов.

– Ты же знаешь, что деньги не проблема. И никогда не были проблемой, Дин. Просто я не чувствовал, что ты готов столкнуться с правдой, поэтому решил дождаться, когда ты сам этого захочешь. Сынок, – он положил очки на стол и прижал большие пальцы к глазам, – мы с твоей мамой скучаем по тебе. И хотим все исправить.

Я посмотрел на телефон, лежащий на столе. Вишес написал мне утром, что все еще не смог уговорить ЛеБланов позволить мне увидеть Рози. Так что мне больше нечем было заняться. Так почему бы не потратить время на то, чтобы выслушать моего папочку-молчуна.

– Не торопись, засранец, – пробормотал я, а затем убрал плед и включил обогрев комнаты.

Папа, поджав губы смотрел, как я сунул в рот сигарету и выпустил облако дыма. Ему это не нравилось. Но в этот раз у него не оставалось выбора, кроме как смириться.

– На что, черт побери, ты уставился? – выпалил я, после того как он целую минуту пристально смотрел на меня.

Какого хрена с ним творилось? Он выглядел так, словно плакал, и от этого я чувствовал себя неуютно. Нет, я не считал плачущих мужчин слабаками – ладно, перефразирую, все зависит от количества слез, ситуации и обстоятельств, – но у меня как-то не укладывалось в голове, что Илай Коул производил настоящие человеческие слезы. Обычно он выглядел совершенно равнодушным к происходящему вокруг. И хотя был сентиментальным, всегда тщательно скрывал это.

Папа покачал головой.

– Ни на что. – Он постучал по круглому дубовому обеденному столу, игнорируя кучу дерьма, которое я выливал на него.

Я старался не ругаться, когда находился в компании с родителями, но в этот момент не испытывал особого уважения к отцу.

– Меня всегда поражало, насколько мы похожи. – Он поджал губы.

– У тебя тоже были проблемы с травкой и алкоголем? – Рассмеявшись, я стряхнул пепел в пустую бутылку из-под водки, а затем сделал глоток из полупустой банки с пивом.

– Были, – сказал он.

И у меня чуть челюсть не отвисла от этого признания. Такого я точно не ожидал.

– А поподробнее. – Я сделал еще одну затяжку, прежде чем отец потянулся и выхватил сигарету у меня из рук, после чего затушил ее.

– Эй. – Мои брови сошлись на переносице. – Какого хрена?

– Я твой отец, черт побери. И ты не станешь нарушать социальные нормы, которые мы прививали тебе с ранних лет. По крайней мере, на моих глазах. А это значит, что ты не будешь пить и курить травку в моем присутствии, а также ругаться как сапожник. Ты не будешь выглядеть от этого серьезней. Скорее станешь как чертов головорез. Я потратил слишком много денег на твое образование, чтобы убедиться, что ты не превратишься в отморозка. И хотя я закрываю глаза на то, как со своими друзьями из песочницы ты играешь в финансовых магнатов, потому что это происходит за закрытыми дверями, со мной ты будешь вести себя вежливо и придерживаться моральных принципов. Понял?

А вот и ведерко со льдом, выплеснутое в лицо. Спасибо, что отрезвило такого засранца, как я.

Папа поднялся на ноги, подхватил банку с пивом и выбросил в маленькую корзину для мусора. А следом отправил туда бутылки из-под водки, окурки и пустые банки, которые удалось найти.

– Вернемся к главной теме – зависимости, – начал он, пока прибирал наведенный мной бардак. – Да, Дин я страдал от таких же пагубных привычек, что и ты. За исключением дури. В Алабаме, где я вырос, дурь не относилась к порокам богатого человека. Но после окончания юридической школы и свадьбы с твоей мамой на кону стояло слишком многое. Мне требовалось произвести впечатление на моего отца, а он был менее заботливым и отзывчивым, чем я. Так что я нашел единственный способ, позволявший снять напряжение. Выпивка. И я пил. Много пил. Каждый. Божий. День.

Я сжал губы и уставился на него, пытаясь понять, в каком состоянии сейчас находился. Похмелье, пьяный дурман или что-то между ними. Я даже не помнил, когда ел в последний раз, и сомневался, что в желудке что-то осталось после того, как по несколько раз за ночь обнимал унитаз.

– Я проводил в алкогольном дурмане девяносто процентов времени. Довольно успешным пьяницей, заметь. Но я не помню ни одного дня с двадцати двух и до двадцати восьми лет, когда не притрагивался к алкоголю. Даже на работе. А чтобы никто не почувствовал перегар на важных встречах, я уходил в уборную и выпивал перед этим ополаскиватель для рта. Так что я был намного хуже тебя, Дин. Намного.

– Но сейчас же ты не пьешь, – пробормотал я.

Я вел себя так же зрело, как гребаный малыш. Куда подевались мои актерские способности?

Папа взял мусорное ведро и, словно рок-звезда, выбросил его в гребаное окно, а затем сходил в ванную и принес еще одно, которое продолжил заполнять бутылками и банками с алкогольными напитками.

– Я завязал в одно ужасное утро. И знаешь, когда это произошло?

– Просветите меня, учитель. – Я отвечал только для того, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

И меня не интересовало, насколько забавно или умно это звучало для тридцатилетнего парня. Видимо, отец понимал это, потому что покачал головой и продолжил.

– Это случилось, когда однажды вечером я поздно вернулся с работы. В тот день я опять напился и в пьяном угаре занялся любовью со своей женой. Но проснувшись на следующее утро, я понял, что Хелен вообще не было в Бирмингеме. Она отправилась навестить свою мать в Фэрхоуп. А когда я повернулся, то увидел справа от себя ее сестру. Я смотрел на женщину, спящую рядом со мной, и осознал, что просрал всю свою жизнь, как ты любишь говорить.

От услышанного я выпрямился на стуле.

– Она обманула тебя?

– Ну, думаю ты и сам понимаешь, что Нина не относится к женщинам, способным меня очаровать. – Папа скептически посмотрел на меня.

И я его понимал. Нина совершенно не походила на свою сестру Хелен. Она носила откровенные наряды, постоянно курила сигареты и флиртовала со всеми, словно мартовская кошка. А мама относилась к образованным и умным посетительницам загородных клубов, вела себя сдержанно и вежливо, ее волосы всегда выглядели так, словно она сошла с обложки журнала, да и с мужчинами она никогда не проявляла чрезмерного дружелюбия.

– В отличие от мамы. – Я обхватил руками голову и покачал ею в недоумении. Мама никому не спускала дерьма. Поэтому мы с сестрами вели себя как паиньки. Она прекрасно умела вбить тебе в голову правила этикета. – Она сказала, что хотела развестись с тобой. Как, черт возьми, тебе удалось ее отговорить?

Папа покачал головой и выбросил в окно уже вторую корзину с бутылками.

– Барон собирает все, что я выбрасываю. А чтобы у тебя не возникло желания купить это вновь, я заберу твой кошелек, а затем заполню едой твой холодильник. С сегодняшнего дня ты на детоксикации, Дин.

Вишес здесь? Да какого хрена творилось? Видимо, в этот раз я действительно опустился на самое дно.

– Вернемся к твоей матери. Она меня не простила. По крайней мере, поначалу. Когда я увидел Нину в своей постели и она рассказала мне, что произошло, мне хотелось умереть. Я выгнал ее и позвонил Хелен. А она прервала свою поездку и вернулась домой. Я сразу признался в содеянном. После чего она собрала мои вещи и выставила меня за дверь.

Я не смог сдержать ухмылки.

– Мама молодец.

Я был внебрачным ребенком, который поддерживал обманутую женщину.

– И она уж точно заставила меня заплатить за это. Все девять месяцев я спал в своем кабинете. Хелен прислала мне столько подписанных бланков с заявлением на развод, что ящик оказался переполнен. А Нина сбежала. Я пытался найти ее, но не смог. Она исчезла, а тогда было другое время. И скрыться не составляло труда. Никакого интернета или чего-то подобного. – Папа засунул руки в карманы и, посмотрев в окно, нахмурил брови. – Твоя мать подала на развод за два месяца до твоего рождения. И не только из-за измены. – Он горько рассмеялся. – Потому что, поверь мне, я совершенно не осознавал, что творил с Ниной. И, слава богу, не помню и секунды с той ночи. Хелен просто устала от моих проблем и отсутствия у меня желания их решать. Она заслуживала лучшего, и знала это.

– А что случилось потом? Почему она передумала?

Я продолжал сидеть за столом. Картина все больше прояснялась, а история обретала смысл. Не до конца, но я уже не чувствовал себя таким потерянным, как последние несколько лет из-за всех проблем с Ниной.

– Появился ты.

Он обернулся и улыбнулся мне, словно я был Сириусом. Что показалось мне неправильным, ведь Сириусом была Рози. Но, полагаю, у каждого человека свой Сириус. Тот, что сияет ярче остальных.

– Мы узнали о твоем рождении из новостей. «Малыш из Walmart». И Хелен сразу поняла, что это Нина. Понять это не составляло труда. Она позвонила мне, и мы отправились в больницу, куда отвезли тебя. Твоя мать так сильно захотела тебя, что даже согласилась дать мне второй шанс. Сказала, что ты заслужил это, в отличие от женщины, которая привела тебя в этот мир.

– Не понимаю. – Я покачал головой. – Вы заставляли меня проводить время с Ниной и Филином. Практически каждое лето. От первого до последнего дня. Черт побери, папа. – Я вскочил на ноги и принялся расхаживать по кухне. – Именно Филин дал мне первую дурь в двенадцать лет. А Нина разрешила попробовать пиво в девять, черт побери.

– Следи за языком, – напомнил отец, вызывая желание закатить глаза. Удивительно, но в этот момент я почувствовал себя его сыном чуть сильнее, чем когда вылетел из того кафе. – Мы заключили небольшое соглашение с Ниной. Потому что заботились о твоей безопасности и хотели обеспечить тебе привычную жизнь. Нина звала тебя провести у нее лето, а мы соглашались, пока она вела трезвый образ жизни. Это было главное условие. Мы переводили Нине деньги, пока ты жил в ее доме. Подразумевалось, что она будет тратить их, чтобы отвезти тебя куда-нибудь, купить одежду и тому подобное. Но не надо считать нас глупыми. Мы знали, что она прятала их себе в карман. Но мы надеялись, что время, проведенное с тобой, вызовет у нее желание стать лучше. Как это помогло мне завязать с алкоголем и воспитывать в себе человечность.

– Только в Нине нет и капли человечности, – закончил за него я.

Он покачал головой, но я так и не понял, соглашался или нет он с этим утверждением.

– В каждом есть человечность. Просто в некоторых ее больше, чем в других. Нина совершила много ошибок, но одну из них мы совершили вместе. И ты тоже совершаешь ошибки. Которые приведут к серьезным последствиям, если ты не свернешь с выбранного пути.

Я не стал никак комментировать эти слова. Потому что они явно относились не к Нине.

– Почему ты не рассказал мне раньше? – Я провел рукой по волосам. – Почему ты позволил мне заплатить ей? Почему встретился со мной лишь на ее условиях? Этого я совершенно не понимаю, черт побери.

– А жаль. Давай я тебе все объясню, Дин.

Он шагнул ко мне, и мы оказались лицом к лицу. Те же волосы. Тот же цвет глаз. Черт, почему я не замечал этого раньше? Я очень походил на отца. Вот почему люди никогда не задавались вопросом, усыновили ли меня. Потому что это не так. Во всяком случае не полностью.

– Я не знал, хотел ли ты познакомиться со своим биологическим отцом или нет. Так что оставил это на твое усмотрение. Я знал, что когда ты действительно захочешь со мной встретиться, то выложишь ради этого деньги. Они не имеют для тебя большого значения, и у тебя их больше, чем ты сможешь потратить за всю свою жизнь. Так что об этом я не беспокоился. Но если бы ты не захотел узнать обо мне и не решился бы встретиться лицом к лицу с этой правдой, а я бы все равно рассказал тебе все, то отобрал бы у тебя кое-что важное. Право выбора.

Я опустил глаза на свои ноги.

– Мне хотелось, чтобы ты сам принял решение узнать меня, Дин. Но не скажу, что это давалось мне легко. Я хотел рассказать тебе все в каждую нашу встречу с тех пор, как ты повзрослел. И уже собирался признаться во всем в ночь после Дня благодарения. Но ты так и не приехал.

Я сжал челюсти, ощутив то, что уже давно не испытывал. Облегчение. Теперь все становилось понятно. Я все еще чертовски злился на отца и все так же сильно ненавидел Нину, что хватило бы на несколько поколений. Но это ничего не изменило. И, по крайней мере, у меня появились ответы. А с ними и… успокоение.

Нина лишилась всех рычагов давления на меня. А мой биологический отец оказался не наркоманом, преступником или засранцем. Нет, эта роль досталась человеку, которого я знал и любил. Просто это известие раздавило меня, и мне хотелось спрятаться, чтобы прийти в себя и найти силы простить его.

И я бы так и сделал.

Но не сейчас.

– И вот мы добрались до настоящей причины моего появления здесь. – Папа положил мне руку на плечо, хотя я посмотрел на нее как на гигантского таракана.

– Выкладывай и уходи, – выпалил я.

– Рози, – сказал он.

– А что с ней? – спросил я, чувствуя как забилось быстрее сердце от звуков ее имени.

Находиться вдали от нее оказалось так же болезненно, как отрывать плоть от собственных костей. И испытываемая мной тоска оказалась не приятной и романтической, а такой, что скручивала кишки до звездочек в глазах.

– Ты заметил, что мы вляпались в похожие истории с сестрами, – сказал Илай и положил мне руку на спину, чтобы подвести к окну. А я позволил ему это, желая понять, чего же он от меня хотел. – Мое пьянство почти загубило мои отношения, но по иронии судьбы так же спасло их. А еще подарило нечто важное. Сына. Но, боюсь, тебе повезет меньше, чем мне. Рози болеет. И, судя по слухам, очень сильно. Время не на твоей стороне, так что ты не можешь позволить погрязнуть в жалости к себе. Время – единственное, что ты не сможешь купить за деньги, Дин. Поэтому я предлагаю тебе прямо сейчас отправиться в больницу и начать молить о прощении.

– Они не позволяют мне увидеть ее, – сказал я.

Илай в ответ указал на подъездную дорожку. А там, прислонившись к взятому напрокат Audi и скрестив руки на груди, стоял Вишес и смотрел в мое окно.

Прямо по-соседству с Volvo родителей.

Чертов засранец.

– Твои друзья хотят, чтобы ты выпросил прощение у девушки. Я хочу, чтобы ты выпросил прощение у девушки. Твоя мать, наверное, убьет тебя, если ты не выпросишь прощения у девушки. Так… ты собираешься поехать к ней?

– Я обязательно выпрошу у нее прощение, – пробормотал я, все еще удивляясь тому, что впервые за всю свою гребаную жизнь Вишес решил сделать что-то хорошее.

– Даже если ради этого придется распрощаться с алкоголем?

– Даже если ради этого придется распрощаться с жизнью, – тяжело дыша, поправил я. – Да. Я добьюсь своей малышки.

Я схватил пальто с вешалки и выскочил за дверь, оставляя отца в полнейшей тишине.

Я иду к тебе, Рози.