Глава 17

Поезд шел своим чередом, укачивая и убаюкивая. Я сидела, сжимая в одной руке ладонь Вирсента, а в другой — пальцы, на одном из которых красовалось обручальное кольцо. Дедушка, окончательно пробудившись от мысли, что он едва не проспал внучкино обручение, устроил настоящий допрос с пристрастием будущему зятю. Вирсент, к моему удивлению, отвечал со всей возможной прямотой и даже почтением, лишь изредка бросая на меня взгляды, от которых по спине бежали мурашки.

— Так сколько вы планируете пробыть на водах, господин Ирпур? — вежливо поинтересовался Вирсент, ловко направляя разговор в нужное русло.

— Да какие уж тут воды, когда такие дела! — выдохнул дедуля.

— И все же я посоветовал бы там побыть подольше, полечиться получше… — протянул Вирс.

— Ты на что намекаешь, а? — подозрительно уточнил Ирпур.

— На то, что нам медовый месяц бы побыть вместе, — невинно отозвался некромант.

И пока я переваривала эту мысль, поезд, уже давно начавший сбрасывать ход, окончательно остановился на маленькой станции: «Святая Роса».

Ничем не примечательный полустанок с одной платформой, уставленной горшками с геранью, и крошечным, словно игрушечным, храмом из белого камня, прятавшимся в зелени плакучих ив прямо у железнодорожных путей.

— О, а вот и храм, — заметил Вирсент с какой-то слишком уж невинной небрежностью. — Говорят, пары, обвенчавшиеся в таких, живут долго и счастливо. Пока смерть не разлучит их. Хотя в нашем случае она уже соединила… — как бы ни на что не намекая, но ставя перед фактом, произнес Вирс.

М-да… как-то быстро прошло мое время в невестах. Я бы даже сказало, проехало, если не промчало. Каких-то пару часов! И упс!

Дедушка фыркнул:

— А вы, голубки, смотрю, вы прям любите друг друга до гробовой доски и даже после…

— Сэр Ирпур, — Вирсент повернулся к нему с внезапной серьезностью. — Я, как некромант, готов заверить, что даже такая мелочь, как смерть, не поколебала моих намерений в отношении вашей внучки. Поэтому прошу вашего благословения на этот брак…

Сердце ушло в пятки, а потом рванулось обратно. Я могла только кивать, словно заводная кукла. Идея была безумной. Прекрасной. И совершенно в его стиле одного шпиона.

Мы вышли на платформу. Стоянка была чуть более четверти часа. Воздух пах дымком, влажной землей и цветущими липами. Вирсент, не отпуская моей руки, уверенно повел нас к маленькому храму.

Внутри было прохладно, тихо и пусто. Солнечный свет, проникая через витражное окошко над алтарем, рисовал на каменном полу разноцветные узоры. Пахло ладаном, воском и старой древесиной. За скромным аналоем стоял уже седой патор с добрыми, умными глазами. Он посмотрел на нас — на меня в моем простом дорожном платье, на Вирсента в его безупречном костюме-тройке и на дедушку, опиравшегося на трость с видом главнокомандующего.

— Благословите, отец, — Вирсент сказал это мягко, но с силой, так что в его голосе звучала несгибаемая воля. — Мы хотим обвенчаться.

И удивительное дело, в этот раз посещение храма словно далось некроманту куда легче нашего первого раза.

Жрец улыбнулся, будто такие просьбы от случайных путников с поезда были для него делом обыденным.

— Вас никто не ждет? Из родных, друзей?

— Весь мой род — они, — Вирсент кивнул на нас с дедулей. И в его словах не было ни капли пафоса или лжи. Была лишь пронзительная, щемящая правда.

Церемония была короткой, простой и до слез трогательной. Мы стояли плечом к плечу под легким шелковым покровом, который патор накинул нам на головы. Мужская рука твердо держала мою.

Дедушка, откашлявшись, встал сбоку, исполняя роль и свидетеля, и посаженого отца, и главного критика одновременно.

Мы обменялись кольцами, те Вирс (такой предусмотрительный и в прошлой жизни, и в нынешнем посмертии) припас заранее.

— Боги да благословят этот союз, заключенный по любви, — тихо сказал старик, осеняя нас знамением. — Храните друг друга. И помните, что самый прочный щит — это любовь, а самое надежное оружие — верность.

Вирсент наклонился и поцеловал меня. Это был не страстный, а нежный, бережный поцелуй — обещание. Обещание дома, безопасности и той самой новой жизни, о которой я уже почти перестала мечтать.

Когда мы вышли из храма, поезд как раз давал прощальный гудок, собираясь трогаться. Мы поспешили обратно к вагону, смеясь, как сумасшедшие, — я, мой новый муж и мой дедуля, который ворчал: «Бегут от венца, как пожарные! Почтения к таинству брака ни на грош!», но при этом его глаза радостно блестели.

Ирпур закинул ногу на подножку, Вирс подсадил его, помогая подняться, а мы… Мы с супругом, как и уговорились чуть раньше, остались на станции.

Дедуля помахал нам на прощание из окна. А я отправилась в новую жизнь с одной дамской сумочкой и… мужем!

— Рад, что он смог побывать на нашей свадьбе, — глядя вслед удаляющемуся поезду, протянул некромант, а я прижалась к мужскому плечу, помня, что только так, и никак иначе мы и могли обвенчаться. Ведь за мной пусть и не следили, но… наблюдали. И скоропостижный брак после трагической любви мог бы вызвать в тайной канцелярии вопросы. А так… Я поехала на воды, а попала на юг!

Супруг всего-то прижал меня к прохладной двери, а его губы коснулись моих и… на этом невинность закончилась. Дальше было что-то яростное, дикое, сумасшедшее.

Мы дорвались друг до друга и теперь словно соревновались, кто дольше сможет продержаться без воздуха. Вирс дразнил, манил. Я в ответ кусала его нижнюю губу, чувствуя на языке медный привкус, слыша низкий, приглушенный стон мужа.

Поезд стучал колесами, вторил бешеному ритму нашего сердца, и этот стук забирался внутрь, вибрировал в крови, заставлял терять ощущение реальности.

Нет, все же это наша судьба: кареты, а теперь и поезда… почему именно в дороге мы с Вирсом так теряем голову?

Мужские пальцы впились в мои волосы, опрокидывая голову, давая Вирсу доступ к шее, к ключице. Каждое прикосновение его губ обжигало, будоражило, сводило с ума.

Все вокруг исчезло, кроме запаха Вирса, его прикосновений, наших вдохов и судорожных выдохов, которым вторил стук колес…

Мы пили друг друга большими жадными глотками, балансируя на грани удовольствия и боли, на грани контроля и беспамятства, на грани, где от любого движения замирало сердце и трепетала душа. И я не знала, хочу ли оттолкнуть Вирса или вцепиться в него еще крепче, чтобы это безумие никогда не заканчивалось.

А меж тем пальцы Вирса, длинные и удивительно ловкие, справились с крючками моего платья и шнуровкой корсета быстрее, чем я успела что-то понять. Не отрывая от меня своего взгляда — горящего, хищного, того самого, от которого внутри все сжималось в тугой, сладкий комок, — супруг (уже супруг!) разжал стальные объятия китового уса. Я сделала первый глубокий вдох за вечер, и моя грудь невольно призывно приподнялась под тонкой тканью сорочки.

— Нервничаешь, моя смерть? — мужской голос был низким, обволакивающим, точно бархат.

— Только если ты не надумал снова лечь в гроб, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Проклятое любопытство и вечная потребность дразнить этого человека оказались сильнее страха.

Он лишь усмехнулся — коротко, беззвучно — и притянул меня к себе, чтобы поцеловать. Опять! Какое же это было упоительное «опять»!

А руки Вирса меж тем опустились ниже, ниже, собрав пышные складки моей нижней юбки и… Раздался легкий шорох — и тяжелая конструкция из ткани и косточек с шелестом сползла на пол, к нашим ногам, оставив меня в одной тонкой сорочке и чулках, подтянутых подвязками. Я почувствовала себя голой, уязвимой и невероятно желанной взглядом того, кого так любила.

Вирс поднял меня на руки, как перышко, и уложил на бархатный диван. Обивка была прохладной через тонкую ткань сорочки. Муж нетерпеливо скинул пиджак, жилет, галстук… И тут же его пальцы скользнули по шелку моих чулок, от щиколотки вверх, к бедру. Кожа под его прикосновениями горела. Вирс вжал меня в диван своим телом, и я ощутила его возбуждение сквозь слои ткани — твердое, настойчивое, предупреждающее, что назад пути уже нет. Как будто я могла о таком помыслить! Нет уж! Не дождется!

— Вирс… — сорвался с моих губ шепот, больше похожий на стон.

— Т-с-с-с, — прошептал он хрипло, и его губы снова нашли мои, заглушая любые возможные возражения.

Одной рукой он отодвинул тонкую преграду сорочки, его пальцы нашли мою грудь, лаская, чуть прищипывая нежную кожу, заставляя меня выгибаться под ним. Я стонала, кусая его губу, впиваясь ногтями в его плечо, пытаясь хоть как-то ответить на обрушившийся на меня шквал. Во мне не осталось ни злости, ни ненависти — только всепоглощающее желание.

Вирс был стремителен и нетерпелив. А я отчаянна и… да, тоже нетерпелива. Когда он медленно проник в меня, боль оказалась острой и краткой, словно удар кинжала. Я вскрикнула, на секунду сжавшись, и муж замер, а после наклонился, поцеловал мою, ставшую такой чувствительной грудь, втянул одну из малиновых вершинок в рот, заставив меня застонать. Уже не от боли. От наслаждения…

— Продолжай, — прошептала я, глотая открытым ртом воздух и впиваясь ногтями в его плечи. — Просто… продолжай все…

И он продолжил. Движения Вирса были осторожными, глубокими и… внимательными. Да, именно так. Он словно следил за мной, ловя каждый мой вздох, каждый стон, чтобы спустя несколько мгновений волны удовольствия начали накатывать на меня, смывая боль, страх, сомнения.

Я забыла, кто я, где я, кто мы оба. Осталось только наши тела — его и мое, это трение кожи о кожу, этот прерывистый стон, вырывающийся из его горла, этот дикий, сумасшедший ритм, вторивший стуку колес.

А потом мир взорвался. Во мне и вокруг. Я кричала, зажмурившись, чувствуя, как наши тела содрогаются от удовольствия, чтобы после распластаться в сладкой истоме.

Мы лежали так, пока наш пульс не перестал бешено стучать в унисон. Вирс чуть приподнялся на локте.

— Я люблю тебя больше жизни, Ирэн. Ты — моя Смерть. Мое начало. Мое единственная…

— Тебе нужно было умереть, чтобы это понять? — выдохнула я, глядя в эти невозможные глаза.

— Мне нужно было для этого всего лишь тебя встретить… — отозвался Вирс.