3

С вечера мама взялась готовить кексы. А перед этим сожгла во дворе у гаража все свои рисунки и папки с работой. Жаль. Лайма Копать позвал подглядывать и было ощущение, что зря горело. Хотя мама возле огня была очень красивая и немножко пугающая. Даже крылья в разогретом от пламени воздухе проступали.

В кухне они с Дарой решили не появляться. Перекусили припасенным печеньем и легли спать. А мама полночи проплакала. Не так, как в ту ночь, когда страшно стало, обычно.

Кексы были к завтраку. Кривоватые, но вкусные. Соленые немного только.

Парадную форму школы Лайм терпеть не мог, чувствовал себя в ней по-дурацки и как девчонка. Дурацкие короткие штаны, будто ему пять, дурацкие полосатые гольфы, короткая курточка и шарф. Тоже дурацкий и тоже полосатый, как гольфы, будто тоже гольф, только его на шею нужно мотать. Хорошо хоть ботинки свои можно было.

Помня про ночные бдения в кухне, рубашку Лайм сам себе погладил. Всё равно у мамы через раз выходило. Так бывает, что какая-то магия не даётся. Лайм, например, по общей стихийной не успевал. А мама бытовыми не дружит.

Дара как увидела его за столом в этой глупой форме для торжеств, сделала круглые глаза и умчалась наверх. Вернулась быстро. А уже у школы, когда они почти что по классам разошлись, сказала: «Сегодня», и посмотрела так. Сразу ясно стало, что придётся ещё час во дворе проваландаться и ждать её после урока.

Вот он и ждал. Влез на дерево и сидел там. Внизу бесновались мелкие, играли в вышибал. Воспитатель вполглаза смотрел за ними из окна первого этажа, чтоб магией не швырялись, а зуботычины и пинки не его забота. Это школа, тут если себя сразу не подашь как надо — так и будешь все время по деревьям, но Лайм не поэтому тут сидел. Просто с ветки было лучше видно двор и немного окно класса, где занимались девчонки и Дара. Сестра супила брови и пару раз показала в окно, что скоро.

За старыми воротами стоял магмобиль. Красный. Знакомый. С чего бы отцу Найниэ тут быть? Вот еще загадка.

Лайм так удивился, что прохлопал звонок, а Дара подкралась и подергала его за дурацкий шарф, уползший вниз удавленным полосатым удавом.

— А там, — начал Лайм, но «феррато» за воротами уже не было.

— Ну? Долго ждать? — спросила бровями сестра, забросила на плечо свой рюкзак с «Черепками» и пошла к боковой калитке.

Тропка вела к остановке магбуса. На том месте, где только что был «феррато», остались довольно глубокие вмятины от силовых подушек, за один раз такое не продавить. Магмобиль тут не единожды останавливался?

Но Дара возмущенно свела лопатки, и Лайм бросился догонять.

Конечная. Окраина Центрального, у старого-престарого парка с насквозь прозеленевшей бронзовой оградой и коренастыми шиповниковыми кустами, росшими, как вздумается. Иногда и поперек дорожки, бугристой и перепаханной понизу корнями.

Сестра шла чуть впереди с видом человека совершенно точно знающего, что делает, и Лайм почти что успокоился. Перед ссорой родителей, она вот так же отцовский портфель с собой таскала. Едва ли не спала с ним в обнимку. Шипела, как голодный гуль над сорным ведром, стоило хоть кончик носа сунуть, чтоб узнать, что она туда напихала.

Парк закончился, и они вышли к небольшой круглой площади с фонтаном. Фонтан был такой же старый и зеленый от патины и склизкого мха, как и бронзовая ограда, что осталась позади. По центру — девицы с пузатыми банками. Щербатые. И девицы, и банки.

Солнце садилось. Лучи, с трудом переваливающие через острые шляпы крыш, спотыкались на щербинах статуй и путались в прыскающих невпопад водяных струях.

Дома толпились вокруг. Места между ними было довольно, но палисадники так заросли, что сложно было в разобрать среди теней, где заканчивается один двор и начинается другой. Однако окна много где светились теплом, а на оградах и углах потрескивали защитные контуры.

У дома с зеленой крышей только одно окно светилось. На первом этаже, справа от крыльца. А еще там тоже стоял знакомый магмобиль. Черный «мартон астин» отца. Только Дара свернула от фонтана налево.

Солнце как раз просело чуть ниже, а дома будто наоборот вытянулись вверх, и Лайму почудилось, что этим вот шагом он не просто налево от фонтана свернул, а вообще не пойми куда. Улица была и та, и не та. Даже свет в окнах казался тусклее.

Остановились. За оградой, вдоль, будто охранный контур, которого тут не было, тянулись кривые старые побеги с черными колючими стеблями, почти лишенными листьев, и редкими бутонами такого цвета, будто их в мертвую кровь макали.

Похоже, тут когда-то лавка была. Над крыльцом с покосившимся навесом беззвучно покачивалась нечитаемая вывеска. Казалось, должна бы скрипеть — цепь проржавела — но не скрипела. Сквозь провалившиеся ступеньки, ведущие к двери, пророс бурьян, в левой витрине не было стекол, и оттуда торчали колючие плети дикой розы.

Дом стоял, завалившись чуть назад, темный, настороженный. Это от того, что там давно никого нет?

Лайм моргнул, и картинка тоже моргнула, будто передающее заклинанние в мониторе засбоило — все было серым. Свет, призрачный и блеклый, шел сразу отовсюду. Лайм обернулся. Тень от фонтана кралась по камням, делаясь похожей на странного длинноногого типа с дудочкой. И… будто все звуки исчезли, только фонтан… пел.

За бортиком, там где Лайму было не видно, что-то шебуршалось. Что-то не-живое. Будто везут ладошкой по камню и ногтями… когтями задевает. Такой звук. Вот сейчас пальцы покажутся… Лайм вытянул шею и привстал на цыпочки, заглядывая, но тут Дара больно щипнула за руку, взяла за мизинец и потащила через косую калитку во двор лавки.

Ноги сами понесли к провалившемуся крыльцу.

— Нет, другое, — заговорила Дара, выпустила мизинец и пошла за угол.

Лайм поплелся следом. Плеть цапнула, будто за ногу поддержала. Качнувшийся под просевшим козырьком фонарь мигнул осколком уцелевшего стекла. Закатное солнце отразилось, но все равно казалось — подмигнул. А дом… дышал. Далеко-далеко, как Копать, когда в шкаф залезает: не слышно, но если руку приложить — чувствуешь. Лайм убрал руку с растрескавшегося перильца и оттер испачкавшуюся ладонь о штаны. Все равно уже репьев насажал.

— Здесь, — снова сказала Дара. — Та дверь для чужих.

И отступила в сторону, хоть и поднялась первой.

— А мы свои? — засомневался Лайм.

Сестра подумала-послушала и кивнула.

— По-разному только.

Дверь подалась под рукой даже раньше, чем Лайм коснулся ручки.

Темный узкий коридор. В нем когда-то было тепло.

Небольшой холл и крутая лестница на второй этаж. Здесь когда-то звучали голоса и смех, а одна из ступенек любила говорить «хииих».

Лайм остановился перед лестницей. Там, наверху, все еще тепло. Но Дара качнула головой. Тепло наверху не стоило тревожить. Слишком хрупким оно было. Лайму сделалось грустно и светло одновременно.

В комнате за прилавком когда-то хранили сокровища. У этих комнат особенный звук. В Леве-мар тоже имелась такая. Лайм был мал, но запомнил. Как и тогда, его будто кто-то позвал, толкнул руку, чтобы открыть один из узких ящичков в нижней части пустой пыльной витрины.

Звякнуло.

Внутри пыли не было. Гладкое янтарное дерево, собравшаяся гармошкой бархатная тряпица, древний магфон и три вычурных ключа, стянутые за отверстия в головках обрывком самого обычного ботиночного шнурка. Коричневого. Лайм одним глазом покосился на свои ноги. На правом ботинке был такой же. Оборванный. Утром лопнул. Искать другие ботинки было лень и Рикорд просто завязал узел чуть ниже.

— Как? — спросил он, сестра пожала плечами. Сунула свои паучиные лапки с тонкими пальцами в ящик, ловко свернула ключи в тряпицу и с деловым видом спрятала под курточкой.

— Мы тут за этим? Тогда я зачем? Сама не могла забрать? Давно же тут лежат.

— Могла. Давно. Но нужно — сейчас. А тебе — в подвал.

В подвал, так в подвал. Лайм подумал, что он сегодня мальчишеский план даже перевыполнил. На дереве посидел, штаны вывозил, пошарахался в заброшенном доме, теперь в подвал.

Светсфера едва тлела. В плотной земляной чаше, оплетенной коконом темных, колючих, как ежи, ветвей барбариса, торчала приплюснутая продолговатая, похожая на сложенные вместе ладони, почка из белого камня с тонкими черными прожилками-венками.

— Поклонись корням, — голосом вибрирующим и низким, расслоившимся на несколько других голосов сказала позади Дара. Сестра стояла прямо за спиной и ее огромная тень будто крыльями обнимала за плечи.

Рикорд послушно опустился на колени, протянул руки сквозь барбарис. Поцарапанные закровившие ладони легли на почку-бутон.

— Твой дом, твоя сила, твои корни, — продолжала шептать Дара Элена.

— Мой дом, моя сила, мои корни, — повторил Рикорд.

Прожилки камня на миг сделались красными, будто настоящие вены, раздался щелчок и почка раскрыла темно-серый, цвета пепла, венчик. Спрятанная внутри рубиновая друза мигнула и осторожно затеплилась рыжевато-красным свечным язычком.

Колючие ветки зашевелились, скребясь по рукам, но больше не ранили. Кто-то большой и теплый шебуршался там, с изнанки, сыто и умиротворенно вздыхая, сворачиваясь в пушистый теплый ком. Рикорд той частью себя потянулся и погладил пушистое… между ушами, кажется.

Когда уходили, он понял, что в кармане что-то мешается, и с удивлением обнаружил древний магфон. И когда только сунул? После визита к сердцу дома в голове был сумбур.

На углубление активатора Лайм нажал случайно. Испачканный в крови большой палец щипнуло, экран мигнул…

— Кто это?

— Это ваша дочь, Ворнан.

— Она рыжая.

— Рыжая. И что?

— Но вы не рыжая. У вас вообще в роду рыжих нет.

— Ведьмы — рыжие.

— Она не ведьма.

— Зато вы ведьма.

— Разве я рыжий?

— Вы, если на то пошло, вообще в перьях. И что за гнусные намеки? Полагаете я так хотела детей, что тайком от вас завела себе рыжего любовника? Подите вон немедля. Видеть вас не желаю. Ни ваших подарков, ни ваших не рыжих волос, ни ваших перьев!

Слышались звуки возни, шлепки, будто кого-то шутя били по рукам.

— Прекратите, бессовестный птиц.

— Я не могу сказать своей жене спасибо за прекрасную рыжую дочь?

— Вы не говорите, вы лезете целоваться, хватаете холодными руками и брызжете на меня талым снегом с волос, сложно было пальто снять?

— Нечего было рожать без меня.

— Нечего было слоняться не пойми где, когда я рожала.

— Свет мой…

Потом стало тихо и тепло, как в оставленном доме наверху, как в их собственном доме до того, как отец ушел…

— Ворнан… У вас магфон включен на запись.

— Да? Да и бездна с ним. Вы дадите мне наконец подержать дочь или придется с боем вырывать, как поцелуй?..

Почти стемнело.

Лайм не глядя, тиснул на кнопку на боку, чтобы выключить древний агрегат, но тот не выключился, а набрал чей-то ИД-номер. Потом издал натужный гудок и, окончательно разрядившись, погас.

На крыльце дома напротив, с зеленой крышей, распахнулась дверь. В желтом прямоугольнике света, скрестив руки на груди, стоял темный магистр Марек Холин, и был его взгляд тяжел и синеват.

— Нам сейчас нагорит, — вздохнул Лайм, запихнув магфон обратно в карман.