7

Центральный встретил удручающей чистотой, натертым до зеркального блеска полом в холле, подтянутым дежурным в новеньком мундире и аккуратными до скрипа работниками.

Даже вывалившийся из кабины подъемника всклокоченный, слегка заляпанный какой-то склизкой гадостью сотрудник ремонтной службы был до отвратительного опрятен по сравнению со мной и изображающим мою тень Холином.

Мы гордо задрали носы, показали удостоверения дежурному, хотя наши физиономии и так узнавали в любом виде, затем Холин обошел меня и направился к расположенному на первом этаже залу для конференций.

Нас, конечно, ждали, но и других претендентов выслушали. Всех, кто был. Мы завалились как раз под занавес, испытав выдержку комиссии по отбору на прочность, а выражения лиц на невозмутимость.

Зато все сразу уверились, что мы самые что ни на есть практикующие некроманты. По-моему, от нас даже попахивало, так как крайний прилизанный явномагистр подергал кончиком длинного носа и перестал вдыхать.

Я оглядела представителей предположительно передовой научно-магической мысли и представилась как претендент. Зловеще хрупнув карамелькой, представила Холина как куратора и научного руководителя. Гордо расправив плечи и декольте на грани грани, прошествовала к вирт-доске, взяла стилус и быстренько набросала схемки для двух потоков, развернула проекцию боком к комиссии, потыкала замершие в воздухе конструкции, точечно обозначая межпотоковые связки и намекая, что все интересное — после одобрения.

— Это что, мастер Холин, такое… нетривиальное? Поясните, пожалуйста, — попросил явнопредседатель комиссии.

Он не посчитал нужным представиться, когда представлялась я, хотя бы из вежливости. Впрочем сия желчная рожа не нуждалась в представлении. Это был Каен Есмал собственной неприятной персоной. Наши с Холином персоны были ему взаимно неприятны.

— Это, глубоко не… кх-кх-кх… уважаемый магистр Есмал, мо…

— Магобомба, — встрял молчавший до этого и производивший впечатление тожеумного Холин.

— Ваша заявка принята к рассмотрению. Результат мы вам обязательно сообщим, мастер Холин. Или вашему куратору. Всего не… кх-кх-кх… доброго, — растянул пасть в улыбке Есмал, демонстрируя мне не только резцы, но и коренные. Крокодил крокодилом.

Еще до «кх-кх» я поняла, что никто никому ничего сообщать не собирается. Вы ведь знаете это чувство, когда приходишь наниматься, разливаешься соловьем, вываливаешь два тома резюме и цистерну энтузиазма, а тебе в ответ: «Мы вам сообщим»?

— Ты же все равно не хотела на семинар, — попытался утешить Мар.

— Не хотела, но передумала. Имею право.

Холин оценил степень удовольствия на моем лице и взял под локоток. Во избежание. Все же ему тут еще работать, да и жаба задушит за лишние дыры в стенах и сотрудниках, потому что лишние дыры в стенах и сотрудниках равно лишним дырам в лично холинском кошельке. Он тут и так первый в списке меценатов. И последний тоже.

Полностью отбиться от материальной ответственности после устроенного в УМН тьмапредставления Мареку не удалось, зато холл Центрального теперь на приличное место похож, а не на приемную морга. Если крокодилов не пускать — вообще рай. Диванчики вдоль стеночки, столики с цветочками, девица дефилирует с подносом к ожидающему посетителю, достаточно важному, чтобы ему предложили кофе, но не достаточно, чтобы сразу в приемную пригласили.

Девчонка, засияв солнышком, бросила кокетливый взгляд на Холина, но споткнулась о мой доброжелательный и просто споткнулась.

Кофе посетитель получил быстрее, в основном на брюки, зато сразу нашлось, чем скрасить время ожидания. А я сбросила напряжение и руку Марека со своего локтя.

Хватает, понимаешь… Никаких нервов не наберешься.

— Мика, — по-отечески журил Холин, блестя смешинками в темных глазах, — как не стыдно, ты же взрослая…

— Никак не стыдно. Какой тьмы ты влез?

— Я хотел помочь.

— Не нужно мне помогать, Мар. Я сама хочу сделать что-то достойное, важное и нужное. И могу. Сама. Без тебя, твоих родственников и твоего фонда.

Убравшаяся с локтя рука, тишком теребившая прядь волос, задела шею, теплым крылом легла на плечо.

— Ты пахнешь детьми и домом, — произнес Холин, чуть сжав пальцы, беззастенчиво зарываясь носом в волосы, — а еще жжеными перьями и… практическим материалом по некроанатомии. И это самый прекрасный запах на свете. Однако душ нам обоим не помешает. У меня в кабинете, к сожалению, душа нет, но ведь можно и домой съездить, да?

Он так редко проявлял свои чувства на людях, что всякий раз я замирала. Замерла и сейчас, а он обнял, будто ничего не было: ни размолвки, ни нарочитого отчуждения, ни извинений.

Осколки внутри меня, мерзко скрежеща краями, вновь пытались сложиться в целое, от звука делалось больно и приятно одновременно. Что происхо?..

*И-иди-и-и…*

— Знаешь, Мар, иди. Просто развернись и иди, пока я не… Пока я… Лучше я сама. Сама. Понимаешь? — сказала я, выворачиваясь из его рук.

— Понимаю. Кажется, понимаю. Хорошо, родная. Я подожду. Сколько нужно. Сколько тебе будет нужно, столько и подожду.

Он, терпеливо сохраняя дистанцию в два пальца, будто в стороне, но рядом, провел до выхода, придержал высокую дверь.

«Сюу-у-у», — странно отзываясь внутри, скрипнула одна из тяжелых створок, закрываясь за спиной, отрезая меня от задумчивого обеспокоенного взгляда.

А еще Центральное Управление, петли бы смазали…

Я замерла на крыльце, отчаянно щурясь, потому что солнце било в глаза. От стоянки шел инквизитор с саквояжиком.

Нервы вздыбило бездным ужасом.

Самое страшное для пострадавших от проклятия «калейдоскоп» не мгновения, когда кажется, что происходящее уже случалось, а ощущение, что все лишь плод воображения. Было, но не так, не сейчас, не с теми людьми или не в этом месте. Или не было никог…

*…да-а-а!'

И сейчас я не стою на крыльце и, щурясь от солнца, смотрю, как от стоянки к Управлению идет инквизитор с саквояжем, а все еще лежу, распяленная на каменных иглах под развалинами магстанции Лога и никак не могу досчитать до десяти по-эльфийски.

— Кайнен, — едва шевельнув губами, прошептала я, позволяя солнцу пустить золото под кожу и прогнать цепенящий озноб.

* * *

Напугав сотрудников в коридоре своим видом, а более всего, кажется, лицом, Холин поднялся в кабинет.

Зеркало показало всклокоченного темного с мрачным взглядом и безумной кривой улыбкой. Тоже страшно стало.

Переоделся, вытряс пыль из гривы. Хотел сначала голову вымыть в общей уборной, но решил, что это будет перебор, и так пол-этажа его в драной рубашке и с этакой рожей лицезрело. Начальству не положено чудить, косячить, и выглядеть, как беглый заключенный из Дат-Кронен.

Пришлось раза четыре напомнить себе, что он на работе, усесться за стол, разгрести бумаги, добывая из завала планшет-терминал, и сообщить куда надо об аномалии.

Пусть аналитики головы чешут, а он заместитель по оперативной работе. Он должен что? Оперативно реагировать.

Знать бы еще, как реагировать на Эфареля, относительно регулярно наведывающегося в школу, где учатся Рикорд и Дарой. Что ему в своем Светлом лесу не сидится? Он же сейчас самый-главный-Эфар, сколько бы их там ни осталось, ведь в анклаве, помимо самих Эфар, есть и другие. И главное, Эфарель всегда готов присмотреть, проводить, отвезти и забрать, будто дети его собственные.

На мгновение даже волосы дыбом встали и отчего-то особенно ярко вспомнилось, с каким лицом Альвине держал на руках новорожденную Дару.

— В бездну, — сказал замнач своему отражению в погасшем мониторе и пригладил волосы. Скоро совсем белые станут, и их с дедом будет почти не различить, как когда-то было почти не различить с Ясеном.

Скорее бы дар перестал брыкаться. Жаль, его, как волосы, рукой не прижмешь. «Молот» на крови, стихии и двух потоках, конечно, эффектнее, зато пуговка — разрушительнее, а «подножка» кокетливой девице — приятнее.

Улыбка снова поползла по лицу. Пробравший, в добавок к вздыбившимся волосам, озноб, усыпавший тело пупырышками, сменялся теплом, будто под кожей плавилось и растекалось солнце.

Его солнце, его теплая искра, способная отогнать холод тьмы, способная… на все, если подумать. И ведь ревнует… Ревнует, колючка. Шипит, огрызается и ревнует.

Он подождет, как обещал. Но и помогать не перестанет. Ей не обязательно об этом знать. Раньше же удавалось, отчего сейчас не выйдет?

Левое ухо зачесалось. Как раз в том месте, где вчера прошлось полотенце Годицы. Страшная женщина!

Мар заехал в подвальчик после школы. Проводив недобрым взглядом раздражающе алый ­­«феррато», он до большого перерыва плодотворно пообщался с одним из лояльных вахтеров, а после перерыва — с детьми, накормив их вкусным и неполезным обедом. Кто, как не отец?

Был уже вечер, Марек заранее договорился с Пышко, что явится узнать новости и вообще. Первое — в особенности.

Из дома, который Холин уже практически обжил и считал за родной, куда-то почти в одночасье девались все «жуки». Не подсмотришь даже. Вот так выставят за дверь среди ночи со скандалом, а взамен котов натащат.

— Доброе место пусто не бывает, — услышав, как он ляпнул про кота, заявила Годица, остановившись в дверях комнатки, где они с Пышко и тарелкой пирожков устроились. — Вы, ваше темнейшество, не побирались бы по чужим домам, — продолжила полуорка, помахивая полотенцем и следя за каждым проглоченным гостем пирожком, — а в свой бы шли и там ныть изволили.

— Не пускают!

— Прощения просить не пробовали, как нормальные люди делают?

— И пробовал, и просил, и ничего.

— Значит вы делали это без уважения.

Упертые в бока руки ясно давали понять, что возражать бессмысленно, но Холин не был бы темным, если бы не постарался оставить последнее слово за собой.

— Я и так весь одно сплошное уважение, расположение, принятие, великодушие и прочие ­«ие». Осталось на колени встать прилюдно.

— И встал бы, чай, не облезут, — сбившись в запале на свойский тон, сказала Годица, Пышко подавился пирожком, и Холин понял, что пора уходить. Ронять авторитет было уже ниже некуда.

Живот отозвался урчанием на воспоминания о пирожках, Мар покосился на скрытую за приоткрытой панелью кофеварку, но вставать с кресла было лень.

Челка упала на лоб, мерзко щекотала переносицу и лезла в глаза. Поворчав на тему «я для нее, а она…» замнач порылся в верхнем ящике стола, куда машинально скидывал всякие неслужебные штуки. Нашел Дарину бисерную змейку для волос, подумал с полминуты и собрал отросшие волосы на затылке.

Вышел недурной хвост. Проблему с челкой это не решало, зато перестали лезть под воротник. В ящике был еще зажим, но если алый бисер в волосах темного ещё допустимое явление, то карамельно-розовая однорожья голова — слишком эпатажно.

Дара была как хомячок. Вечно таскала с собой полсумки совершенно нелогичных вещей и оставляла их в разных местах.

Казалось бы, к чему замначу Управления девчачьи штучки? Однако вот, пригодились. Заколку Марек нашел в кармане пиджака, который не надевал около года, но вдруг надел. А старый портфель со всем, что внутри?

Опять не к месту вспомнился Эфарель. Виновата была однорожья голова и мысли о дочери, плавно перескочившие на утро страшного дня.

Мар обнаружил очередной подарок ушастого проныры Альвине непонятно для кого. Кулон был вполне детский — дурацкий однорог — но количество, качество и огранка украшавших его камней тянула на презент очень взрослой (иногда) замужней даме. Холин хотел заныкать футляр по принципу «ой, случайно завалилось» и искал местечко поотдаленнее, когда наткнулся взглядом на дочь.

Дара, еще в пижаме, подбежала, обхватила руками за талию, жамкнула за бока, посмотрела снизу вверх удивительными глазами, молча пожелала доброго утра, медленно, будто засыпая, моргнула, а потом сказала:

— Не ругай его, он так долго ждет, обе свои жизни. Это тяжело. Ждать и знать, что когда найдешь — скоро потеряешь.

Тогда, после дочкиных слов, Марек, и так чувствовавший нарастающее иррациональное беспокойство, забеспокоился сильнее. Ночью устроил истерику с паникой высшей категории, а сейчас готов был стать врастопырку у двери, лишь бы не отпускать. Старался удержать, как мог, и корил себя за позорную и недостойную панику. А все потому, что в роду Ливиу был прорицатель.

Могло сбыться, но не сбылось. Все предпосылки были на лицо и логично складывались в нехороший финал, но реальность вариативна. Им повезло. Сфера их с Микой жизни замерла на краю и упала обратно на поле.

«Колесо удачи» — так в игре называется момент, когда «импульс» выскакивает на поребрик и останавливается. Столкнуть с доски или опрокинуть на черно-белые клетки способна любая мелочь: сквозняк, севшая пылинка, голос.

Он сам едва не соскользнул, но она сказала: «Я здесь, сердце мое. Вернись», и он не смел ослушаться, потому что тьма на двоих — это навсегда.

Холин спрятал заколку дочери во внутренний карман, поближе к сердцу, и коснулся пальцами магснимка на столе. Хороший снимок, несмотря на то, что паразит Эфарель снимал. Эльфийские уши остались за кадром. И никаких посторонних котов.

Густо синие глаза Дары Элены смотрели, казалось, на самое дно души. Чем позже о ней узнает система, тем лучше. А лучше вообще никогда. Прорицание — узконаправленный дар, доступный ведьмам и эльфам. Везде эти! Но если Дара, хоть и темная, природник-прорицатель, а Рикорд, учитывая его спонтанную способность поднимать все, явный кукловод с уклоном в прикладную некромантию. Тогда опять непонятно, чей кот.

В бездну. Кота, эльфа… Эльфа можно два раза.

Стук в дверь раздался одновременно с тем, как эта дверь распахнулась. Мар допускал, что после зафиксированной в системе аномалии, инквизиторы пришлют кого-нибудь «уточнить подробности».

— Светен Арен-Тан.

— Магистр Холин.

Мар не подумал ни встать, приветствуя высокого сановника конгрегации, ни предложить ему присесть. Сам найдет, не маленький.

— Соскучились, светен?

— Вроде того, — едва открывая рот проговорил инквизитор. — Слышали, в Дейме недавно случился аномальный всплеск?

— Дейм. Там все время что-то плескает. Населенных пунктов в опасной близости нет, чего переживать?

— Я и не переживаю, просто как вежливый человек не начинаю сразу о делах, все же мы с вами достаточно долго и близко знакомы. — Инквизитор сел, аккуратно откинув мантию, чтобы не примялась, так же аккуратно опустил на пол саквояж. — Милая прическа.

— У вас тоже. Не подскажете у какого мастера стрижетесь?

— Я сам, — растянул губы в улыбке Арен-Тан, проведя пальцами по виску, выбритому затейливым узором, похожим на спиральный лабиринт. — Хотите такую же?

— Мне поздно.

— Большая часть мира до сих пор считает, что каскадный рывок в вашем возрасте — поздно.

— Можно подумать, орден Арина считается с большей частью мира.

— Как раз орден Арина и считается.

— То-то вы всегда являетесь к развязке, хотя могли бы предотвратить.

— Это как кураторство, Холин, направлять и советовать, вы ведь помните еще? Хотя куратор из вас… Мы действуем только при непосредственной угрозе существования мира, а внутренние проблемы мира разрешаются силами в нем живущих, — сказал Арен-Тан.

На стол, поверх бумажного беспорядка легли кисти не намного темнее бумаги, приподнявшиеся манжеты обнажили запястья.

— У нас связаны руки. — Миг и бледная кожа инквизитора расцвела тонкими радужно отблескивающими нитями, золотых было больше. — У вас теперь тоже.

Молниеносное, не поддающееся глазу нечеловеческое движение, и пальцы, нет, уже не пальцы — длинные алмазные иглы, прижали ладони Мара к столешнице. Краткая боль прокола. Иглы, растущие из рук инквизитора порозовели, впитав немного крови.

— Что вы за тварь, Герих?

— Человек. Пока. А вы, Марек?

— Человек. Почти. Зачем вы пришли? Показать мне новые фокусы? — Холин с любопытством покосился на… инструмент и свои запястья, плотно обмотанные почти такими же паутинными нитями.

Странная поза, странный разговор, странное чувство. Они держались за руки, как при тандеме, и смотрели друг другу на друга. Чувство было похоже на… общность? сопряжение? созвучие?

— За фокусами к супруге, вот где кладезь веселья. Вы в Дейм бегали вашу магобомбу испытывать? Рисовали на коленке?

— На крыше магмобиля. И это не магобомба.

— Что же?

— Горячее мороженое, — совершенно серьезно, хотя внутри покатывался от смеха, заявил Холин, отстраняясь и с удовольствием наблюдая, как инквизиторская маска дрогнула, выпуская озадаченного пока-человека.

— Зачем же вы заявили комиссии, что это магобомба? — спросил Арен-Тан.

— А это смотря в чьи руки попадет. Как и любой инструмент. Лопатой тоже не только копать можно. Да пустите вы ее на этот семинар, вам жалко?

— Нисколько. Но ее сейчас нельзя никуда отпускать. Это может быть опасно. Для всех.

Мар почувствовал, что волосы снова норовят встать дыбом и порадовался, что так вовремя воспользовался заколкой.

— Кто-то раскачивает ее дар, — добавил Арен-Тан.

— Не я, — поежился Холин. Сквозило по ногам, хотя прежде в кабинете сквозняков не водилось.

— Я знаю, что не вы. Вы сейчас удивительно стабильны для пары-резонатора.

— А как же…

— Физическое недомогание, перепады настроения и ослабление контроля над даром обычное дело при каскадном рывке, вы, можно подумать, впервые это сделали или никогда не видели, как это проходило у вашей жены. Не кривитесь, все вне категории под наблюдением, и лично на вас столько лично моих плетений, что вы мне почти что родной. А вот пренебрегать предписанными обязательными занятиями на полигоне, из которых вы пропустили все, преступно. Как вы можете с чистой совестью призывать к порядку граждан Нодлута, когда сами не следуете правилам?

— Чтобы призывать к порядку, совесть не нужна, нужны подходящие законы, пугало пострашнее и…

«И-и-и-и-и», — мерзко поддтянул сквозняк.

— … и голос погромче, — озадаченно договорил Марек. Потому что сквозняк был оттуда. И что самое странное — эта сторона грани ему была незнакома. Он знал тьму, а это был свет. Свет вне жизни.

— Что с Митикой? Раз я вам как родной, может ответите как родному, без выкрутасов.

— Руки связаны, — напомнил инквизитор, — просто будьте рядом.

— Сейчас это проблематично.

— Воля ваша. Значит, найдется кто-нибудь еще.

— Вы сейчас на Эфареля намекаете? — скрипнув зубами, но удержав взбрыкнувшую натуру, уточнил Мар.

— Бросьте, Холин, — изящно, почти по-эльфийски, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула, с мерзкой улыбкой проговорил Арен-Тан. — Будь Альвине Эфарель хоть на четверть похож на своего отца, у вас не было бы сейчас ни жены, ни детей. Вернее, они были бы его, а не ваши.

Спустя миг Холин стоял над инквизитором, спеленутым темными и жемчужно-серыми лентами вперемешку с радужно отблескивающими нитями.

— Н-не-ес-с… с-сме-ей… никог…

*Да-а-а-а!..*

Стул накренился, зависнув на задних ножках, в лицо Арен-Тана скалился проступающий сквозь лицо череп, в горло уперлись когти. Длинные когти иглы, антрацитово черные у основания и льдисто-голубые на концах.

Такой же лед был в глазах Арен-Тана. Холодный взгляд, спокойный, изучающий.

— Отвратительно, Х-холин. Тень еще кх-худа ни шло, но свет… Это не поток, а жшалкая с-с… сопля. Теоретически вы хорошо подкованы, а вот с практикой беда. Поучитесь у жше… кх-кх… жены, Ясен хорошо ее… Х-х-х-х… Кх-кх-х…

Кончики когтей окрасились странной с серебристым отсветом, тут же темнеющей кровью. Физическое тело хрипело и дрожало, энергетическое запестрило алыми звездами боли и черными разрушения, взгляд остался прежним.

— Ужш-ше лу… Лучше, но все равно уходите во тьму.

Когти разжались. Медленно втянулись обратно в костистые ручищи. Ленты из тьмы и тени уползли за спину. Арен-Тан вдохнул.

— А контроль прекрасен. Идеален, я бы сказал, если не брать во внимание, что вы все же на меня бросились, Холин.

Стул принял адекватное стулу положение, инквизитор еще немного хрипел, дергая придавленным кадыком, но голос почти выровнялся, на коже под шеей таяли черные язвы, оставшиеся от когтей попробовавшего новые возможности некроманта, уже ничем не напоминающего чудовище бездны. Об инциденте свидетельствовал только сползший на бок хвост, да разлетевшиеся по полу документы, которые Марек сбросил, сигая через стол.

— Нечего было тыкать по больным местам.

— Больному месту. Оно у вас одно. Семья.

— Нашли, где… эксперименты проводить, а если бы я…

— А вот это вряд ли.

— Вы настолько сильны?

— Сам по себе? Нет. Просто вы настолько организованы и социализированы, что не стали бы устраивать магический поединок там, где провисает защита, за стенкой ваша беременная секретарша и толпа прочего народа на этаже.

— Наигрались?

— Еще нет, но с вами почти закончил, — Арен-Тан едва уловимо кивнул, поднялся и степенно направился к выходу.

Мар окликнул его, когда светен взялся за ручку.

— Герих… У всех универсалов вне категории… связаны руки?

— Только у тех, кто способен влиять на судьбу мира, опрокинуть его в бездну или удержать.

— Мика тоже?

Инквизитор улыбался, по-настоящему, лицом, а не маской.

— И как давно? — снова спросил Мар.

— Подумайте сами, Холин, вы ведь умный почти-человек.

— Так она выжила? Там, — он запнулся, но ему не было стыдно за свой страх. Бояться потерять — нормально. Ведь он — почти человек.

— Не выжила, вернулась, — уточнил Арен-Тан. — Как уже возвращалась. С пламенными тварями всегда так. Кстати, что за тварь я, она догадалась очень быстро. Можете обсудить сплетню в узком семейном кругу.

— Эфарель?..

— Это другая партия. Но хор все тот же.

— И кто солирует?

— Пока не ясно.

— А вы, надо полагать, дирижер?

— Вовсе нет. Я тот, кто переворачивает ноты на пюпитрах.

— Так больше никто не делает, светен.

— Именно. Больше никто. О. Я случайно оставил у стула мой саквояж. Не подадите?..

«Подай… Дай… Да…» — разбилось внутри долгим хрустальным эхом, в ушах засвербело. Мар обнаружил себя стоящим у стула с сумкой инквизитора в руках. Тьма…

— Спасибо, магистр, — поблагодарил Арен-Тан, подошел и взял свой саквояж. Сам.

— Что это было, светен? — холодно поинтересовался Марек, заметив краем глаза в зеркале, как отростки привратного знака ползут с шеи на щеку и выше, на висок и лоб.

— Голос. Мой Голос, магистр Холин. Вы ведь и так это поняли. Инструмент. Как лопата. Можно не только копать.

Стулья, как лопата, хорошая штука, особенно вот такие, крепкие, с высокими спинками и шишечками, удобно ложащимися под руку. Обхватить и сжимать, пока мореное дерево не захрустит.

— Например, позвать суть из-за грани будучи в мире живых?

— Например. Да.

*Да-а… ди-и… сю-у-у… да-а…*

Отголоски продолжали метаться внутри. Нити, показанные светеном, и совершенно не ощутимые до того, как были показаны, густо обвивали запястья, руки и, судя по ощущениям, частично тело. Вросшие, сплавившиеся с привратным знаком, они вибрировали, будто струны под умелым смычком. И мелодия Мареку не нравилась.