4

4

— Почему мне кажется, что отца еще нет? — сказал Лайм, помявшись с ноги на ногу рядом с разглядывающей статую Посланника Дарой.

— Не кажется, — снизошла сестрица. — Позже.

Выйдя из магбуса, они не пошли тропинкой через старый парк, а остались стоять. Дара осталась, а Лайм караулил. Она же мелкая, еще затолкают.

Глаза сестры, устремленные на верхушку храма Света, то выцветали до тускло серого, то вновь наливались густой, почти черной синевой, а Лайму казалось, что статуя Посланника вздрагивает, грозя обрушиться на находящиеся рядом строения.

— Идем? — предложил Лайм.

Дара кивнула спустя минут пять.

Рикорд немного беспокоился. Сегодня он не слишком вежливо дискутировал с учителем на тему допустимых магических воздействий к себе подобным, за что был отправлен на внеочередную беседу с психологом. И отцу наверняка сообщили.

Подобным себе задиру и пакостника из параллельного класса, издевающегося над мелкими, Лайм не считал, а частичный стазис, оставивший мальчишку торчать истуканом во дворе, как раз считал. Той самой допустимой мерой. И попросить Копатя присматривать за мамой в его отсутствие было такой же допустимой мерой. Ему иногда все еще снился жуткий день, когда ее едва не стало. Гадко заныло в груди, Дара остановилась, взяла за руку, сжала пальцы и отпустила.

— Мне казалось, ты знаешь, что должно произойти. Могла бы сказать тогда, что с мамой все будет в порядке, — сказал Лайм.

— Я знаю-вижу варианты. Тогда, — сестра потянулась рукой к чашке наушников, но так и не коснулась, чтоб сделать играющую там музыку громче и заглушить раздражающие слова снаружи, — тогда был веер, точка из которой расходятся вероятности, я знала-видела несколько-много и потому никак не могла сказать как-когда именно и что будет потом-сейчас.

— Получилось не очень, потом, когда получилось, ну… ты поняла.

— Получилось, как должно, а очень или не очень — выводы делать рано. Слишком много вероятностных веток. И всё это все равно относительно.

— Относительно чего?

— Относительно угла зрения.

Дальше шли молча.

Замок на двери был старый и Лайм немного повозился, пока открыл. Сестра в это время покачивалась в такт неслышной музыке в наушниках и улыбалась. Может сама себе, может дому напротив, будто наблюдала за чем-то занятным.

* * *

Мой неожиданно знаменитый раритет остался возле Восточного, так что пришлось вызвать такси. Попросила остановить у парка. Объезжать выйдет дольше, чем наискосок. Звонца и прилегающие улицы — район старый и памятный. Столько всего… Особенно если прогуляться в конец улицы и свернуть к кладбищу. Шиповник, ночь, Марек Холин со следами лежания мордой в стол, злобный, как криво активированный конструкт, и я в бесстыжем платье не первой свежести.

Воспоминания вызвали на лице блаженную улыбку, случайно встреченный на дорожке хоббит предпочел обойти через кусты. Тут тоже было полно шиповника.

Парк закончился неожиданно быстро, но ноги понесли не к двухэтажному особнячку с зеленой крышей, а не дойдя до растрескавшегося от времени бортика фонтана с зеленоватой темной водой, свернули в сторону, к дому напротив. Жалкими остатками ведьмачьего дара я слышала, как медленно вздыхает под фундаментом просыпающееся сердце. Одушевленный. Его кто-то разбудил.

Печать надзора, видимая только сотрудникам, едва проступала на столбике у низкой калитки. Контур пестрел дырами. Дом нежилой, никто и не обновлял. Еще один контур, явно вампирьей работы, интегрированный с живым через природную магию, тоже едва тлел. Школяр-недоучка сдернет на раз. А проще вообще переступить. Занятная штука. Темного не зацепит, не на тьму ставили. По остаткам структуры ясно читалась защита от света. Вот так фокус… Поближе подойти и поковырять?

Но вовсе не любопытные контуры привлекли мое внимание. Сначала я зацепила взглядом орясину с плечиками знакомого размаха. Стажер торчал перед домом и таращился на слепые окна.

— Ты меня преследуешь?

— Это вы меня, мастер Холин, преследуете. Я сюда первый пришел.

— Зачем?

— Это дом моей бабушки Эленар.

Странно знакомое странноватое имя, да еще в сочетании с бабушкой… Любопытно. Лет двести — двести пятьдесят назад часто так девчонок называли? Мар упоминал свою пра с таким же именем и глазами, как у нашей Дары.

— Сколько тебе лет, Кай-Моран?

— Больше, чем вы думаете.

— Младший брат, да? — скептически хмыкнула я.

Пришлось голову чуть приподнять, чтобы заглянуть в бесстыже-бесовские гляделки. Стажер лукаво мерцал алыми точками из-под завидно густых ресниц.

— На самом деле старший, и у нас с вами определенно есть общая кровь. С вашей дочерью — больше. Не удивляйтесь, у меня такая способность, чуять близкую кровь.

— Бабушка Эленар, — кивнула я. — Шустрая, должно быть, особа была, везде отличилась. Хочешь секрет, Кай? Практически у всех темных Нодлута так или иначе есть общая кровь.

— А я все думаю, отчего я, как приехал, сразу почувствовал себя как дома… Отчет подпишете? По-родственному?

— Исправил? Нет? Тогда можешь забить.

— Забить на исправления?

— На то, что подпишу неисправленный. Тебя Став ждет, а ты тут памятниками архитектуры любуешься.

— Скорее надгробием.

— Незачет, стажер Пештин. Поедешь в отделение через информаторий, скачаешь из академской сети пособие к факультативному курсу «Одушевленные, возрожденные и привязанные», изучишь на досуге и послезавтра сдашь мне конспект. Задам два вопроса.

— Каких?

— Придумаю до послезавтра.

— Глядь…

— Три вопроса.

Кай-Моран приуныл и в тоске уронил из-под плаща перо. Красивое, густо-черное, как бездный мрак, с трогательной пушисткой. Я повертела поднятое в пальцах. Когда поднимала, по руке от фонтана протянуло сквозняком. Тень от фонтанных дев, расползшаяся на полплощади, была похожа на фигляра с дудкой.

— Холодно, — поежилась я, — а он перьями разбрасывается.

— А вы здесь зачем, мастер Холин?

— А ты?

Ирлинг пожал могучими плечиками.

— Тянет.

— Вот и я так же.

Оглянулась. В доме напротив тепло светились окна. И туда тянуло сильнее, чем ковыряться в дохлом контуре. Обнять, поругать, укоризненно посмотреть в наглые глаза, хлопнуть дверью, может быть, а может быть и нет, если не станет отпираться и изображать великое и непогрешимое.

Подбросила перо. Хрупнув суставами, сложила пальцы, бормотнула «эйт’нарэ». Рыжий всполох сверкнул в сумерках плохоосвещенной улицы, отразившись в глазах Кая и моих, наверняка, тоже. Тонкий невесомый пепел дымкой растаял в воздухе.

— Первое правило некроманта, Кай-Моран?

— Копать?

— Это основополагающий постулат. А первое правило — не следить. Особенно в нестабильных местах. Намек понял?

— Понял, — вздохнул парень. — Карту сам найду и конспект напишу. Послезавтра?

— Позже.

— Вы красивая, — сказал Кай. Глаза присыпало серым — он смотрел на меня с изнанки.

— Четыре вопроса.

— Вам нужно было это услышать. Доброй ночи, мастер Холин.

— Доброй ночи, стажер Пештин.

Обошла фонтан с той стороны, где не было отвратительно живой тени.

Натравить на Звонца отряд карантинной зачистки? А жителей куда девать, пока чистить будут? И моей заявки недостаточно, нужны подписи всех, кто тут живет. Вот если бы что-нибудь… Я прикусила язык. Ведьмачьего дара три капли, а сглазить до сих пор с полпинка могу.

Магфон в кармане задергался, когда я уже была на крыльце.

«Напоминаем, что заявка на соискание степени магистра…»

Как хорошо, что напомнили! А то мне сейчас ругаться, а запал прошел.

Я соорудила на лице мегеру и толкнула дверь.

Сразу от входа по правую руку начиналась кухня, а если пройти вперед — лестница на второй этаж и арка в гостиную, так что устроившись за столом, было видно лестницу и часть огороженной площадки на втором этаже. Странный дом.

Тут еще чердак был и, наверное, именно там сидящая на лестнице Дара откопала Разговорчивые сказки и теперь забавлялась: называла слово, и книга, шевеля гротескной мордой на обложке, начинала читать с места, где это слово встречалось, а если не встречалось, книга корчила рожи, ныла, что не нашла, ей жаль и предлагала из имеющихся сказок. Брр… Ассортимент там был такой, что ими впору пугать, а не спать укладывать. Одна «Проданная душа» чего стоила.

Посреди кухни торчал частично обездвиженный стазисом Лайм и дохлой темной лентой собственного производства пробовал стянуть со стола карамельки. Часть конфет валялась в промежутке между сыном и столом, но как минимум две, судя по оттопыренной щеке, уже были во рту.

В эти развлечения я тоже старалась особо не вмешиваться, считая, что Мар лучше разбирается в воспитании шкодливых темных детишек, основополагающим правилом которого было испытать на собственной шкуре все то, что ты задумал сделать (уже сделал) с ближним, и копать.

Гений наставничества поджидал за древним буфетом, выполняющим роль условной стенки, но скорее — прятался от детей. При моем появлении он шустро заначил в карман магфон и нарисовал на лице радостное, но обездоленное. Я не стала лишать уважаемого в городе магистра последнего удовольствия и протянула свой магфон. Поближе к лицу. Очень близко, чтоб наверняка разглядел сообщение из магистериума.

— Твоих гадких ручонок дело. — Я не спрашивала, утверждала. — Больше некому. И где только взял? Я же все сожгла.

Мар умудрился и в магфон смотреть и меня без внимания не оставить, украдкой подтягивая щит на отражение. Ну-ну…

— Наша дочь приняла посильное участие.

— Я не дописала.

— Дописала. Только почему-то не желала признаваться и спрятала готовый вариант в надежном месте. Под кроватью? — уточнил Мар в сторону.

Дара, не отрываясь от забав с книгой, кивнула.

— Не думаешь, — я шипела, придвигаясь поближе и загоняя Холина в угол, чему темная сволочь, тут же заблестев глазами, возрадовалась, приняв наезд за подкат, — что у меня были на это причины?

— Упрямство? — муркнул он, приподняв бровь. Прядь смоляных волос из отросшей челки свалилась поперек лба, придав замначу вид игривый и безалаберный. Его ручонки уже выкрутили из моих магфон и совали гаджет в мой же задний карман на ощупь.

— И что мне с этим делать? — возмутилась я.

— Защищаться конечно же, — пожал плечами Холин и получил по лапам.

— Я не это имел в виду.

— А я…

Раздался грохот, помещение озарилось вспышками активированных щитов. На мне, помимо своих, был еще и идеальный, как по учебнику, от Мара, на Маре, кроме собственного — совершенно дикой конструкции мой, на Даре с Лаймом, поверх их базовых — наши с Мареком. Холинский покрепче, мой помощнее. Над Дарой, которая еще и сказками прикрылась, плавало что-то зонтикоподобное от Рикорда. На самого себя у сына силенок не хватило.

Нас щедро осыпало карамелью в обертках, без оберток, обертками от карамели без карамели, а еще трухой и щепками.

— Глядь, — громко и отчетливо сказал Рикорд, когда дождь прекратился.

— Гляди-ка сюда! — идиотским радостным голосом заговорила книга, отфыркиваясь от попавшей на нее трухи. — Здесь так красиво, жаль, этот уродец с дудкой все портит.

Мы с Маром как грибы-паразиты высунулись из-за буфета. Стола в кухне больше не было, а сама кухня нуждалась в уборке.

— Хм… А что, позволь узнать, делал наш сын?

— Изучал границы дозволенного и допустимые меры, а заодно…

— Заодно поел конфет и стол сломал.

— Рикорд…

— Да, пап. Извини, пап. Я все уберу. Сам. Тут где-то метелка была.

Учитывая, что в доме раньше водились ведьмы и Ясен, я бы не стала пользоваться имеющейся метлой, но Мар благосклонно позволил сыну ликвидировать последствия, взглядом остановив Дару, приподнявшуюся ему на помощь.

— Хоббитянки с тряпками и тазиками были бы надежнее, — шепотом поделилась я.

— Дело не в конечном итоге уборки, а в процессе и осознании, что за каждый свой косяк отвечаешь сам.

— Ты поэтому меня все время копать заставлял?

— О, не только, в основном мне нравилось смотреть на твой… твою… нравилось на тебя смотреть.

Хоть мы и шептались, как два татя в переулке, Дара хихикнула и все же пошла помочь Рикорду, воюющему с метлой. У него рук не хватало держать метлу, совок и одновременно сметать в него мусор. А я вспомнила, что пришла орать и возмущаться, но желания уже не было. От обиды и раздражения осталась только досада.

Холин так и не бросил попыток управлять моей жизнью. И не бросит. Так он понимает заботу. Хотя, если судить объективно, из всех знакомых мне представителей семьи, Марек самый… человечный, пусть даже ба Лукреция всегда относилась к нему с подозрением. Она ко всем темным с подозрением относилась, включая мою совсем не идеальную мать. Я долго не могла отпустить и перестать осуждать ее и отца, пока отец не сказал, что я сама знаю, как это — любить невозможное.

Не только положительное и приятное делает нас теми, кто мы есть, неприятное и отрицательное тоже, хотя и это, по-большому счету, слишком субъективно. Мы как сложная магическая система со множеством импульсов и противовесов. Кому-то удается оставаться в равновесии и находить баланс, кого-то опрокидывает.

Мое невозможное, камертоном уловив настроение, позволил мне спрятаться. И это тоже — забота. Я прячусь, он находит. И наоборот. Сейчас — моя очередь, мое время.

— Отвезти?

— Я такси вызову.

— Мика…

Он продел свои пальцы сквозь мои и прижал ладонь к ладони. Стало тепло. От него и без прикосновений было тепло. Всегда. Уютная бархатная тьма с синими искрами и спиралями из золота и радуг.

— Ты мог спросить.

— Мог.

— Но не стал.

Я высвободила руку. Тепла стало меньше, но оно никуда не делось. И не денется, будем мы жить вместе или так, как сейчас. Потому что мы друг для друга то, что делает нас целыми — фокус, импульс, противовес и якорь. Динамический якорь за системой. Вне категорий.

Мар потянулся снова. Не только рукой. Но я отступила к двери, толкнула ручку, стала на порог, позвала детей, притихших посреди кухни: Дара впереди, Лайм на полшага позади, но так, чтобы в одно мгновение оказаться между ней и возможной угрозой.

— Идемте.

— Иди сюда, — вкрадчиво с пришептыванием, но довольно громко произнесла книга. — Иди сюда, крыска…

Мы с Холином дернулись. Резонанс, шкрябнувший по струнам сути, был как сквозняк с улицы. Обмурашил щиколотки, заставил поежиться.

Дорожка света сбежала с крыльца далеко за калитку. Освещенная кое-как, почти темная Звонца тонула в сумраке, но тень от фонтана была на прежнем месте, нагло рассекая тянущийся от дома свет. До тени свет есть, после — уже нет.

Я спустилась с крыльца, следом дети и Мар.

— Я отвезу, — категорично заявил он и скрылся за домом.

Спустя минуту у ограды урчал «мартон астин». Мар вышел, жестом загнал детей на заднее сиденье, сбегал в дом, вернулся со старым портфелем, который сунул мне в руки.

— Все там. Мне вернули оригинал, когда работа прошла аттестацию.

Ладно, в бездну все, в конце концов я это начала, мне и заканчивать. Денег опять же потратила. Откажусь сейчас, еще пять лет гулю под хвост.

Села в мобиль, шлепнула портфель на пол между коленок. Брякнуло. Или это Мар связкой с отпирающими амулетами, ключом от дома матери и активатором хода?

* * *

Почувствовав беспокойство сквозь сон, да еще Копать за ногу прихватил, Лайм, вскочив, первым делом проверил комнату сестры. Дара сидела на постели в пятне лунного света из окна и перебирала крупные бусины на нитке. Беспокойство никуда не делось, тянуло вниз, в кабинет. Кот возился в коридоре. Судя по звукам — драл ковер. Шкряб-шкряб-шкряб. Тишина. Шкряб-шкряб-шкряб. Тишина. Шкряб.

— Три, — сказала Дара.

— Четыре, — машинально добавил Лайм, остановившись напротив.

Попавшие в лужу света босые пальцы казались чересчур голыми, и он поджал их обратно в темноту. Сестра приподняла брови.

— Ты в последнее время часто бромочешь вслух: «Три-четыре», — пояснил Лайм.

— Четыре — это она. Или кто-то другой. Как пойдет. Но теперь — поровну.

— Нельзя было сразу ей отдать? Ключи?

— Нельзя. Нельзя влиять напрямую. Это породит больше тупиковых вариантов. Я могу только направлять.

— Ты говоришь прямо как светен, когда я спросил его, почему он только наблюдает и ничего не делает.

— Я как он, только наоборот, но это тоже относительно.

Дернуло снова. Рикорд бросился к лестнице, преодолев половину, запнулся о кота и едва не рассадил лоб о перила. Внизу, в кабинете, горел свет, мама говорила с кем-то, но слов было не разобрать, как на старом информ-кристалле.

— Мам? — позвал он. — Мам? Ты нормально?

— Ш-ш-ш, не сейчас, — одернула его неслышно подкравшаяся Дара.

— Что происходит? — твердо спросил Рикорд и сам удивился, как похоже на отцовский прозвучал голос.

— Она выбирает. Чтобы досчитать.

Они вернулись в комнату сестры. У Дары редко случалось разговорчивое настроение и вопросы копились от раза к разу. Лайм растерялся и поступил как мама, сделал первое, что пришло в голову. Вернее, спросил:

— Откуда ты все это знаешь? Тебя ведь никто не учил. Говоришь иногда так, будто тебе восемьдесят, а не восемь, и я чувствую себя младенцем рядом с тобой, хотя старше на четыре года.

— Кайт’инне, — очень музыкально произнесла сестра, — первая с конца.

— Последняя? — ужаснулся Лайм. — Совсем?

— Не совсем. Последняя в своем роде. В настоящий момент. Но есть вероятность… — Она на миг прикрыла ресницами, выцветающую синь. — Вероятности. Что будут еще. Поэтому я слышу-знаю тех-таких я, кто был до меня раньше.

— Они помогают тебе смотреть, как будет?

— Нет. Это разное. Но спутать легко.

Лайм секундочку подумал и совсем по-новому посмотрел на привычку сестры везде таскаться с наушниками, даже спать в них почти всегда. Странное дело, но ему никогда, ни разу не приходило в голову взять послушать.

Дара стащила ободок с головы и протянула. Рикорд приложил ухо к одному из звучателей и услышал ничего. Он и представить не мог, что это возможно. Волоски на коже встали дыбом. Дремавший на ковре Копать, свернувшийся уютным провалом во тьму, вскочил на когти и раздулся шаром, распушив шерсть.

— Что это? — совершенно очумев, спросил Лайм.

— Тишина. Она поет. Жаль, что ты не можешь…

— Всегда?

— Только, когда шумно от… тех. Чаще всего там просто музыка, — улыбнулась сестра.

— Черепки.

Дара кивнула, подумала и добавила:

— В их композициях много диссонанса… звуковых аберраций… нестройности в звучании…

— А тот голос?

Сестра посмотрела снисходительно. В самом деле… Если Рикорд сам его слышит, то она — и подавно. Ей даже не обязательно быть рядом с порогом или на изнанке.

Снова промурашило, будто от сквозняка. Кот, расплющившись, подполз, вщемился между лодыжек и лег, сделавшись похожим на черные волосатые песочные часы, хвост мотался метрономом, касаясь то одной ноги, то другой. Шершавый язык щекотно лизнул за мизинец.

Рикорд вернул наушники, и сестра тут же нацепила их обратно, смешно взъерошив волосы. Так она еще больше была похожа на маму и одновременно не похожа. Это было так же странно, как звук тишины. Лайм, если быть точным, не слышал никаких звуков, но ощущал. Эхо и пульс.

— Я понял. Откуда у тебя… это вот?

— Светен дал мне кристалл. Это секрет. У него много тайн в его саквояже. От одной из них остался только отголосок. Им… Тому мальчишке, инквизитору Нодштива Арен-Холу, Арен-Фесу и Арен-Тану. Всем им. Нельзя было отнимать, пытаться отнять или прятать от него флейту, это его только обозлило. Ведь именно так все началось. Вилка, когда можно было выбирать. У него отняли флейту, а он взял обратно и флейту, и свет. И стал тем, кто он есть.

— Зачем было отнимать свет?

— Глупый. Свет нужен, чтобы жить.

— Нет. Я о другом. Зачем он вообще так поступает? Мама, все эти дети, мы.

Она посмотрела, и Лайм сам понял — глупый. Но ему только двенадцать, а ей… выходит, по-разному. И он и правда не понимает.

— Все просто, — все же решила пояснить Дара, прикоснувшись к ободку с наушниками. — Каждый голос должен быть услышан. Иначе в этом нет никакого смысла.

— Но он!.. — воскликнул Рикорд и замолчал, осознав, как по-детски прозвучало бы его возражение. Он хотел сказать…

Мама едва не погибла, отец едва не ушел вслед за ней. Альвине и Най тоже семья, но это другое. И все те дети, что стояли на краю, и все те, что ушли. Рикорд помнит, как сам едва не шагнул на прогнившие мостки над топью с вереницей бумажных фонарей с огнями внутри, растянутых на невидимой струне между старых вешек. Помнит звездноглазого ребенка с мертвым котенком на руках. Не-живое дитя, не то мальчик, не то девчонка, сказало: «Не ходи, а то станешь как я.» И Лайм не пошел.

И Дару не пустил, встав на краю окна, на пороге. Боялся надорваться, так ее туда… тащило, будто за нитку, за волосок, который кромсал, резал темные ленты как масло.

Рикорд сам себя едва не растерял, когда понял, что цепляется уже не только лентами, но и такими же струнами. И что это не совсем его струны, Дарины, родителей, чьи-то еще. Струны, корни, серые крылья — мягкие, и черные крылья — как ножи, и на старом камне, вытянутый вверх бесконечной спиралью свечной огонек, который один, но двоится.

Потом пришла мама и Альвине. Через свет, как папа ходит тьмой. И Рикорд все-все понял про них. Только иногда… бесит. Он и про Дару с Альвине тоже понял. Еще когда во дворе школы увидел. Тогда понял, что что-то понял, но не понял, что именно, и спрятался. Сделал вид потом, что только вышел, чтобы не мешать. А когда маму с Альвине увидел, сразу и сложилось, как надо. И что так — надо, и что все правильно. И все равно иногда… бесит.

…хотел сказать «убивает». Но Дара, на то и Дара, чтобы слышать то, что не прозвучало.

— Для мира это все равно. Он такая же нить. Для мира лучше, чтобы они были. Но так уже не получится. Еще одна вилка пройдена. Теперь поровну.

Они — кто? Почему Рикорду казалось, что сестра тоже не сказала? Было как в наушниках: тишина, от которой эхо и пульс. Но один из этих «они» точно тот, с жутко прекрасным голосом и… мама? сестра? отец? Альвине? Най? он сам?

Спросить?

Но Дара забралась под одеяло и отвернулась. И так много сказано. Лайму думалось, что даже слишком много.