5

Ночи, когда мне спокойно спалось без Холина, случались либо до моего с ним близкого знакомства, либо когда Холин нагло пролазил в мой сон. К тому же работа в разное время суток дурным образом сказалась на внутренних часах. «Спать» сбежал, а вот жажда злобной деятельности, наоборот, обуяла.

И где она валандалась, когда мне нужно было максимально высказать свое «фи» гнусному подставщику?

Мчаться в отделение, чтобы отобрать честно заслуженную лопату у стажера в перьях было бы нечестно, и я устроила глобальные постирушки, потому что заклинание очистки это одно, а постирушки — другое.

— Ну какая шельма! — мысленно и не только возмутилась я, пнув по отвыкшему от работы стиральному ящику и добавила энергетического пинка по батарее накопителя.

Столько лет Арен-Тана на дух не переносил, а тут прямо спелись. Да так ладно выводят, как скрипки в одном оркестре. Впрочем, светен скорее дирижировать станет, чем сам за себя играть. А если бы и стал… Я залипла на окошко с таймером. Воображение уже рисовало сцену «Концерт для скрипки с оркестром» и рассаживало за пюпитрами статистов со знакомыми лицами.

Дом передернулся. Копать опять скреб где-то по косяку. А еще открытая дверь в кабинет ныла. Туда тянуло сквозняком и…

*И-и-и…*

Край подвернувшегося ковра попал под ногу. Он тихого «глядь» светсферы вспыхнули ярче, в зеве камина блеснуло, будто кто-то просыпал туда горсть разноцветных стекляшек. По нервам, как по ненастроенным струнам смычком, дернуло, и картинки наложились одна на другую — бывший кабинет отца, выглядел точно так же, как кабинет матери в Леве-мар.

Серые обои с розоватым рисунком, массивный стол и те же шкафы. Камин, облицованный темным камнем с зеленой искрой, решетка — хаотичное сплетение стилизованных колючих ветвей барбариса. Даже ягодки есть. Окно аркой. Стального цвета шторы. Письменные приборы на столе расставлены так же. Ковер на полу, светлый, чуть вытерт в центре, и там, где я стою…

…Синее растеклось по бежевому.

— Образина косолапая, теперь пятно будет! – сказала девочка и посмотрела на меня. Упрямо сжатые губы, стрелки ресниц и карие с золотом глаза… Нет, синие, темно-синие…

— Сколько раз говорить, чтобы ты не болтала с тенями, — эхом давно отзвучавших слов отозвалась я за свою мать и за себя, ведь я теперь тоже мать, и это у меня странный, даже по меркам темных, ребенок, который почти не говорит, но слышит незримое и видит несуществующее, носит тысячу мелочей в рюкзаке и оставляет их в разных местах, прячется за аритмичной музыкой от звуков снаружи, чтобы… Чтобы слышать те, что внутри или заглушить?

— Из-за тебя все, — проворчал ребенок, пряча под тенью ресниц золотисто-карие… темно-синие глаза.

Из-за меня?.. Возможно. Все?.. Спорно, но часть — да. Потому что однажды я пошла поперек дороги, выбрала не того Холина, не отпустила его за грань, осталась целой, примирилась с чудовищем внутри себя, верила в свою тьму и свой свет и звала, ведь больше никто не верил и не звал, чтобы потом они верили и звали, когда каменные лезвия росли сквозь меня, а я считала до десяти и…

*И-иди-и…*

Те, кто желал обрести будущее, стали светом, отдав за право войти свое прошлое, а взамен получили голос, чтобы звучать даже там, где света недостаточно. Те, кто желал власти и крови, стали тьмой, отдав за право войти свое тепло, а взамен получили власть над кровью, но и она стала властвовать над ними. Те, кто сомневался, шли дольше прочих. Свет опалил их снаружи, а тьма выжгла изнутри, они изменили себе и изменились. Стали тенью, что всегда скользит по краю…

*Тихо-тихо меж теней

Вслед за флейтою моей…*

По краю, по острому… В кровь. Алое рассыпается, как бусины с оборванной нитки, которой давно уже нет, но там, где она касалась кожи — тянет. Одна бусина замирает. Красная сфера на расчерченном поле, пробитая трещиной насквозь, и от того похожая на хищный зрачок. Отбрасывает тени. Жемчужную, янтарную и две опаловых. Они не рядом, но если поднести — начинают вибрировать, и бездна отзывается, смотрит мириадами глаз с зеркальных срезов…

Арка окна придвинулась, серые шторы распались пылью, легли дорогой за грань, стекло подернулось рябью и застыло, зеркально отразив комнату с камином и ковром, на котором девочка раскладывала разноцветные бусины-стекляшки.

Из зеркала на меня смотрела женщина с такими же синими, как у моей Дары, глазами, за ее спиной стояла тень с огненной кромкой на перьях-лезвиях острых крыльев. Темные волосы женщины были распущены, и белая просторная рубашка-хламида опускалась до самых пяток. Висящие в воздухе языки огня, складываясь в бесконечно перетекающие друг в друга символы, окружали ее вращающимся кольцом, рождая звук, который не слышно. Тишина пела. Скрытые в широких полупрозрачных рукавах запястья были плотно обвязаны тонкими нитями из звездного света. У меня такие же.

Я приподняла руки и крылья из тьмы, света и тени, она улыбнулась и повторила движение. Кончики перьев-ножей с огненной кромкой, мои и ее, соприкоснулись. Зеркало в арке дрогнуло от прикосновения, зарябило, как встревоженная вода, распалось осколками с острыми сверкающими гранями, а когда сложилось снова…

— Приветствую дитя трех даров. — Голос дробился и расслаивался, как эхо в гроте на острове Фалм, когда Халатир Фалмарель вел меня, чтобы показать золотые ясени. — Что ты принесла Госпоже?

— Ничего, — ответила я. — Я не собиралась в гости.

Звук. Мог быть смехом. Или чем угодно. Эхо смеха считается за смех? Стихло.

— Я одарила тебя не единожды, теперь твое время.

— Чем же мне поделиться? — безмолвно спросила я у Тьмы.

— Что у тебя есть? — пропела Она тишиной.

— Только то, что я не отдам никому: моя тьма, мой свет и мой огонь. Особенно, мой огонь. Почему так?

— Потому что это огонь. А от огня всегда будет свет, а от света — тень, и тень будет прятаться во тьме от огня и света. Но кто бы его не зажег, это все равно мой огонь. Достаточно искры.

— Почему я?

— Чтобы было кому жить.

Она показала мне ладонь с прижатым большим пальцем и чуть отведенным в сторону мизинцем. Держала перед грудью. Как первый из трех базовых жестов-знаков защиты. Там, где сворачиваясь в спираль, большой палец касался центра ладони, вспыхнула бледным золотом песчинка, искра, и засияла. Стихла, вспыхнула вновь, пригасла и полыхнула снова, с каждой пульсацией становясь все ярче, разбрасывая в стороны мириады вытягивающихся нитями теплых лучей.

— Почему я?

— Чтобы было кому беречь.

— Почему я? — упрямо повторила я в третий раз, одеваясь в жесткие черные тлеющие по краю перья, как в уютное старое одеяло, которое пахнет костром, горячим железом и лавандой… карамелью, лимонной карамелью.

— Твое время.

Тьма рассеялась, теперь там была только женщина с глазами как у моей Дары, мое отражение. Дрожащий сполох завис между. Моя-ее рука потянулась, пальцы обожгло, зеркало раскололось и в каждой грани, в каждом осколке отразилось по искре. Зеленоватые, тускло-синие, желтые, золотые и алые…

…деревянные доски настила, вешки и бумажные фонари с тлеющими внутри гнилушками огоньков на невидимой нити. Моя-ее рука потянулась.

…Колокол — перевернутая хрустальная чаша — сверкал так, что больно глазам. Он был полон тишины. Переполнен ею… Моя-ее рука потянулась.

— Ма… — вспыхнуло золотом, соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали не то дразнясь, не то, подобно эху, откликаясь…

— Ма… — вспыхнуло золотом, по ледяному хрусталю из под-пальцев разбежались алыми трещинами нитки сосудов, тишина пролилась сквозь них небесным хоралом, откликаясь…

— Колючее, теплое, мое. Впусти.

— Амин меле лле, так я чувствую.

— Виен’да’риен, так я слышу.

— Иди сюда, — настойчиво звал Голос.

— Опять пришла, страшная, — сказала девочка с разными глазами и посмотрела мне на дно души сквозь плотную корку тлеющих перьев.

Женщина-отражение ушла, оставив свою крылатую тень девочке. Тень была слишком велика для ребенка, жалась за ее спиной, упираясь крыльями в стол, перья скреблись и похрустывали, как стекло. Цветное. Совсем как то, что рассыпано на ковре перед девочкой. Горящий в камине медленный огонь отражался в нем — сверкало ничуть не хуже драгоценных камней.

— У меня тоже есть кое-что яркое, — сказала я, присаживаясь рядом так, чтобы не мешать перебирать мерцающие стекляшки. Протянула руку с браслетом Альвине, который давно врос в кожу и мою суть, потому что свет на двоих — это навсегда.

— Красивый.

— Хочешь примерить?

— У меня свой такой, покрасивее твоего. А этот себе оставь. Так будет легче.

— Кому?

— Всем, с кем ты делишь себя. Жалко, если все отдашь. Брось, — сказала она, протягивая мне распотрошенную трубку калейдоскопа, проклеенную по краю картонную ленту, свернутую спиралью, — нужно, чтобы вспыхнуло.

— Как я?

— Ты тлеешь. А это совсем не то. Сквозь трещины мало тепла, — сказала она и, бросив взгляд в камин, вновь посмотрела на меня: один глаз карий, второй — синий. И в обоих золотистые всполохи.

— Это не трещины, это кракелюры, — улыбнулась я, припомнив почти такой же разговор. Похожий, но другой.

— Это осколки, — поправило дитя. Сгребла в горсть цветные стекляшки, и круглые, как бусины, и с острыми колкими краями, подбросила. По стенам путаясь в тенях, замерцали радужные блики. — Осколки тени и света. А ты должна быть целой. Вы должны быть целым. Тогда будет.

— Что?

— Свет, тень, тьма. От огня. Три и четыре. Три-четыре. Вечная жизнь.

— Три-четыре, — повторила я, вскакивая. — Три и четыре. Достаточно и…

— И-и-и… Сю-у-у… — попытался сбить меня назойливый сквозняк, но я дернула темной лентой дверь кабинета, захлопывая ее, и мерзкий звук пропал.

— Достаточно искры… Три. Четыре. Импульс!

Рывком шагнула сквозь видение прямо в арку навстречу тени своего отражения. Морок рассыпался искрами, издав странный шелестящий звук, который мог быть смехом, если эхо смеха считается за смех, или чем угодно.

Искаженная зеркалом грани перспектива сыграла со мной шутку, и я ударилась о стол. Пакет из информатория свалился с обратной стороны стола. Пришлось лезть за ним на четвереньках.

Не выдержала и распотрошила там же. Отпихнула в угол Холинское кресло, чтоб не мешалось, разложила распечатки веером… Нащелкала целый рой светляков. А удобно! Считывающий информ кристаллы артефакт нашелся в нижнем ящике — только руку протя… О! Конфетка!..

И-и-и, начали. Три-четыре…

Это я наподдала мощности светлякам или уже утро?

Мозг кипел, оскомина на зубах намекала на явный передоз карамели, которой в столе обнаружилось как-то неожиданно много, и впечатлений — меня потряхивало.

Ныли стертые локти и колени, будто я, как на втором курсе академии, отрабатывала повинность за провинность собственноручным мытьем полов в заклинательном зале после того, как там в порядке расписания порезвилось четыре группы первокурсников.

Кажется, в кабинет кто-то заглядывал, но я точно не могла вспомнить, когда: вот только сейчас или пару часов назад. Если сейчас, наверное дети в школу пошли. Хорошие у меня дети, сами себе мать.

— Да как же это… Ну что же это… Ы-ы-ы-ы! — взвыла я, в попытке изловить верткую мысль за скользкий хвост. Плюхнулась на спину, врезалась макушкой в угол подкравшегося тишком кресла. Хрупнула в сжатых зубах карамелька, перед глазами вспыхнули звезды, а меня озарило.

— Это не погрешность, это… О-о-о, Тьма! Это переход! На новый уровень!!! Вот бездна…

Я вскочила. В голове, как в вирт-поле информатория, выстраивался каскад. Пружина, спираль, веер из вероятностных плоскостей, сходящихся в точке начального импульса, замкнутый на себя же и при этом активно растущий, непрерывно расходящийся, бесконечно расширя…

Я должна рассказать… Мне надо…

Глядь! Постирушки!

В шкафу остались только платья. А меня уже… Меня сейчас просто разорвет…

Первым под руку попался давнишний презент Марека, похожий на то, в чем я была на выпускном и в нашу первую встречу в шиповниках. Платье неожиданно хорошо срезонировавшее с грубыми ботинками, оказалось тесно в груди, интересно облегало бедра и максимально задиралось при каждом шаге.

Зато с волосами проблем не было. В кои-то веки я была не против, что они встали дыбом. В глаза не лезут. Подумаешь, капельку искрит? Но в таком раздрае гранью не пойдешь, еще унесет, как Холина от испорченного зелья куда-нибудь в Дейм или вообще к драконам, вот они обрадуются…

Створке гаража пришлось дать пинка — так мучительно медленно она открывалась.

Дважды глядь. Мой антикварный «маард» остался на стоянке перед Восточным, а магфон — где-то под столом в кабинете. Он что-то настойчиво мне дребезжал, конвульсивно подергиваясь под завалом бумаг с кусками схемы, текстом сопроводительной лекции и моими на скорую руку пометками на чем-попало. Даже прямо на полу, когда я в порыве энтузиазма сползала маркером с края бумаги. А планшет я нечаянно спалила, потому что он разрядился, а я переборщила с импульсом в зарядное.

В магбус меня в таком виде не пустят… Бежать обратно в дом к терминалу, чтобы вызвать такси?

Пятки подгорали, полезли когти с перьями… Стажер, любитель экстремальной красоты, точно бы заценил, прикипев, куда ни попадя, бесстыжими глазами. Мои собственные враскорячку смотрели на имеющиеся в наличии транспортные средства: папину гоночную ступу, на которой никто не летал бездную кучу лет, и две метелки, бабулину (чур меня!) и мою, ею же подаренную, на которой никто не летал вообще. А я в последний раз на таком сидела на ведьмачьих курсах, когда стажировалась в Восточном.

— Детка, метла для ведьмы, это как сглазить, если один раз получилось — то на всю жизнь, — говорила ба, вручая мне подарок и счастливо улыбаясь в мою перекошенную от благодарной радости физиономию.

— Глядь, — уже в голос сказала я, нервно хрустнув костяшками, зеленая молния змейкой юркнула по полу, ударила в стену, закрепы щелкнули…

Тормозила я со свистом. Свист был не мой — патрульные разорялись, хотя я никого не задела, шла самым верхним потоком и только перед Управлением вспомнила, что передвижение на метлах в пределах города запретили еще лет десять назад, когда я даже магмобилем почти не пользовалась.

Бросив метлу на произвол подоспевших стражей порядка, галопом рванула поперек стоянки к Центральному. Обернувшийся на устроенную патрульными какофонию господин в строгом костюме, шляпе и с тростью, просиял радушной улыбкой:

— Добрый день, Митика. О!..

Натягивать задравшееся платье на средние части бедер было поздно, я с трудом сдерживалась, чтобы прямо здесь не начать орать то, чем мне обязательно требовалось поделиться, так что даже лич с кем-то, с кем — не разглядела, у крыльца Управления магнадзора не удивил.

Я пропыхтела «здра» Питиво, протаранила дверь, оставила еще одно «здра» дежурному, со свистом проскользила по натертому полу к лестнице, ломанулась вверх по ступенькам, прогарцевала по коридору…

Дверь…

Мар…

Я не добежала полшага до загребущих объятий только потому, что мне требовалось пространство для восторга.

— Это цикл! — восклицала я, помогая себе руками. — Смотри, — и пыталась на пальцах и визуализацией обрывков роящихся в голове образов объяснить. — Самая устойчивая динамическая система циклична. Всегда. Три по три! Понимаешь? Это система. Это цикл, понимаешь⁈ Система! Цикл! И это бесконечно! Бесконечно прекрасно!

— Понимаю. Смотрю. Согласен. Бесконечно прекрасна, — произнес Марек, улыбаясь глазами так, как умел только он, обволакивая бархатной искрящейся тьмой. Затем протянул руку и аккуратно убрал с моего лба упавшую на нос в запале объяснений челку.

От прикосновения пальцев, от ощущения его тьмы, пронизывающей насквозь, останавливалось дыхание.

— Что ты… делаешь?

— То же, что и всегда. — Губы дрогнули, лучики-паутинки разбежались от уголков глаз, рука замерла в волосах, посылая сердце кувырком.

Я смотрела в колодцы, полные тьмы и сверкающих звезд, и видела себя его глазами — огненные сполохи, пляшущие во мраке, и мириады нитей, золотых, алых, слепяще-черных, серебряных, изумрудных, аметистово-синих…

— Мар… Это я? — ошеломленно спросила я.

— Да. Это ты, — любуясь, ответил он, продолжая перебирать мои волосы и они шелком ластились к его пальцам.

— А себя ты видишь?

— Да, — улыбались глаза. — И мне это нравится. Очень. Я бездна, как хорош.

— Мар…

— Да? — муркнула тьма.

— Ты неисправим.

— Ты хочешь, чтобы я исправился?

— Не… Не знаю… Нет. Я просто… Просто…

— Поцелуй? — спросил он и, затаив дыхание, в тишине между ударами сердца, не дожидаясь ответа, так же, как всегда, нагло оккупировал полшага. Коснулся моих губ своими. Очень нежно и осторожно, словно боялся, что забыл, какие они на вкус…

— Лимонная карамель?..

От его щекотного шепота по губам бежали горячие мурашки.

— Лимонная карамель, — подтвердила я, жадно вдыхая его собственный запах, такой же сладкий.

— Все… нашла?..

Слово. Касание.

— Сколько оставил…

— Каждый раз… по немно… понемногу, — загребущие пальцы нырнули глубже в волосы, сминая их в горсти и оттягивая голову, вторая рука прошлась от талии вверх, к туго натянутой ткани на груди…

— Шикарное платье.

…соскользнула на спину, съехала по ложбинке позвоночника вниз, замерла над копчиком, горячая, невыносимо горя…

— Ты… подарил.

— Я помню.

Шею обожгло поцелуем, зубы прижали кожу над бешено бьющейся жилкой, дожидаясь, пока мое тело отреагирует сладкой вибрацией. В крови запел огонь, и урчащая тьма опрокинула меня лопатками на случившийся внезапно совершенно неожиданно совсем рядом стол.