7

— Свободна! — рявкнул на меня Став и припечатал к груди копию приказа.

Грудь вздрогнула и заволновалась. Форма надзора с этой стороны давала мало простора для волнений, так что комиссар Восточного зрелищ не дождался, только возражений по второму кругу, которые проигнорировал, закатив глаза. Выглядело натурально. Если бы прилег, вообще от умирающего было бы не отличить.

— Иди, Гарпия, иди, пока я добрый.

— Вот это как раз и настораживает. А как же «защищать и оберегать»?

— Так я тебя за этим и отправляю. Иди и защищай! Готовься защищать, дабы не посрамить и преумножить

— Чего преумножить?

— Не посрамленное.

— А оберегать как же?

— Так я как раз и оберегаю. Себя. От начальственного гнева. Велено будущего магистра временно освободить — я освободил.

И внаглую выпинал меня из своего кабинета.

Стояла на крыльце с видом на стоянку и понимала, что действительно надо ехать и готовится. Раз так. А я только хотела расслабиться, почитать журнал заявок, чаю попить с Твинком за неимением Пышко, построить практикантов во дворе, покапать где-нибудь чего-нибудь, даже если вездесущий стажер увяжется.

Живет он тут что ли? Как ни приду — тут. Впрочем, я одно время тоже в отделении почти жила, а сейчас как в гости хожу. Вроде и родное все, знакомое, кабинет вон отдельный, а… не то. Будто прошло что-то, а я и заметить не успела, когда.

— Молодость? — спросил подкравшийся Став. Если была нужда, невысокий, но крепкий и обычно шумный гном умел и передвигаться бесшумно, и возникать из ниоткуда.

— Я вслух говорила?

— Зачем? По лицу видно.

— Так не старая же вроде…

— То-то и оно, что вроде, — ответил Став, подумал, полез за пазуху, где прятал трубку и смесь для курения. Доставал очень редко, но всегда с собой носил. Присел на ступеньки.

Резво скачущий к нам поперек двора стажер Пештин, остановился и сменил направление, пошел к другому входу, обычному, а этот был «Только для». Тут ходить, а тем более сидеть — заслужить надо.

Я пристроилась рядом с комиссаром. Солнце грело в макушку, сизоватый дымок гномьей трубки был почти не виден. Лучший в Нодлуте специалист по посмертному допросу, и один из лучших некромантов-практиков мечтательно и немного печально улыбался в усы.

— Были у меня в детстве ботинки. Красивые. Красной кожи с пряжками. Батя на ярмарке в Нодлуте купил к именинам. Очень я их любил. Носил, не снимая. Даже когда малы стали. Пальцы стер до волдырей, а все равно… Пока мать не отходила розгой, за то что в аптекарской лавке мазь за пять чаров покупать пришлось. Не доходило до меня, что когда вырос, другие ботинки нужны.

— Ботинки?

— Ну или эти, Тьма, сандалеты. Что в Лучезарии на пляже носят. Пальцами наружу. Чтоб не мешало ничего. Так что давай, Гарпия, обуй их там всех. Поняла? Иначе на порог не пущу. Будешь как супружник твой, котом в дыры лезть, потому что тянет, где тепло.

— А вы там будете, мастер Став?

— Все там будем, — загадочно изрек гном.

Я встала и ушла. Не прощаясь. По традиции. Потому что хотела сюда вернуться. Хотела сюда возвращаться. Даже котом и в дыры.

Мой новый мобиль «Мартон Астин Хинэ», полученный взамен раритетного «маарда», кричаще некромантский и черный, странно смотрелся на надзоровской стоянке. Как модельная туфля среди домашних, удобных, но неказистых. Обувные аллегории Става пришлись душе по душе. И эту душу грело, что мои туфли теперь моднее, чем у «кота», пусть утешается своей гривой.

Обмен ценностями состоялся вчера. Затем пришлось съездить к нотариусу, чтобы оформить взаимное дарение, и где-то там по пути кто-то сказал про скрепить и поесть, и я показала вампирам «Погребок».

Пышко был мне очень рад. Гостям тоже. Сначала, а потом не очень, потому что Эверн прибалдел от Годицы. Урчал ей комплименты, называл богиней домашнего очага, норовил облобызать пальцы и лопал все, что ему приносили.

Я наблюдала и пыталась угадать сколько еды может поместиться в умеренно сложенного вампира, но так и не угадала.

Лайэнц отведал гуляш и томатный суп, уселся в уголочек и шуршал там карандашом. Я думала чертит что-то или изобретает, а он — рисовал. Годицу. В очень странной манере. Будто она была механизмом, но живым.

— Меня один эльф научил, давно. Эста Фалмари, — улыбаясь темными похожими на вишни глазами пояснил ана Феррат. От улыбки его внешне молодое лицо будто покрылось сеточкой тонких кракелюров, как на старой картине, и сделалось от этого еще приятнее. — Я вам очень благодарен, детка. За звонок вашего сына, за «маард», за ужин этот, за Эверна, который улыбается, потому что здесь ему пахнет домом, и за память.

— Кто была вам та женщина, Малена Арденн?

— Искра. Она была моей искрой. Я еще немного повыгуливаю Эверна, а вы езжайте домой, детка, вас там ждут. Это очень важно, чтобы кто-то ждал. Тогда есть ради чего возвращаться.

И вот я возвращалась и думала, отдал ли Феррато свой странный рисунок Годице или себе оставил? Дара свои редко кому дарила. Могла показать и тут же спрятать. Или и вовсе сжечь.

Она любила живой огонь и всегда устраивала в гостиной лежанку из одеял и подушек, когда большой камин разжигали. Особенно любила, когда Мар просился «в гнездо». Не проходило и нескольких минут, как Холин по обыкновению занимал собой все пространство, а дочь хомячилась у него на животе.

Лайм, ревнуя, тут же лез под бок, а я наблюдала из кресла, как пламя искрами отражается в их глазах. Три пары родных глаз. Потом Марек бросал в мою сторону что-то вроде «Ну сколько нам еще ждать?» и их тихие посиделки превращались в кучу-малу, потому что в гнезде становилось тесно и шумно — темные детишки хотели мать себе, темный глава семейства себе.

Мы давно не разжигали камин. Может поэтому все так случилось?

Войдя в дом я застала дочь как раз перед камином. Огня в нем не было, но Дара в окружении подушек валялась на ковре на пузе, помахивая ногами в полосатых школьных гольфах, и что-то увлеченно разыскивала в магфоне. Рядом лежал включенный планшет домашней сети и раскрытый альбом с магфото.

Когда я еще ждала Рикорда и мне решительно нечем было заняться, кроме магистерской, я занялась тем, что собрала небольшой семейный альбом. По старинке. Даже стразики (тьфу-тьфу пакость) местами были налеплены. Это мне Най помогал. Пока он был мал, любил все блестящее, как сорока.

Дара поманила меня рукой. Я обошла столик с креслами и Копатьевский диван, сбросила форменную куртку, избавилась от ботинок и теперь мы плющили животы рядышком.

Дара хихикнула, обнаружив у меня на ногах носки разного цвета (ну, торопилась!), и как цыканская предсказательница рунные карты-отар, разложила веером с десяток снимков Марека. Еще несколько были предложены к рассмотрению на планшете и один — на мониторе магфона.

Роднило картинки не то, что на всех был магистр-тьма-Холин, а выражение тьма-Холинской физиономии. Незнакомым был только тот, что на экране магфона.

— Это что за ярмарка тщеславия? Школьное задание?

Дочь качнула головой, смахнула копию снимка на повисшее рядом вирт-окно и показала сообщение из домашней сети. Организатор-оформитель Центрального просил самый любимый снимок замнача по оперативной работе для организации и оформления поздравления к юбилею. Я тут же отгребла в сторону все, кроме снимка с вирт-окна.

Это был снимок портрета.

На него невозможно было смотреть без изумления.

Марек, еще молодой и не испорченный работой в Восточном и знакомством со мной, явно позировал художнику. На Холине был черный, стилизованный под старину костюм, черная рубашка с черными кружевами и черный шейный платок. В левой руке молодое, видимо только-только покинувшее стены Акадеемии светило темной магии держало череп, правой изображало темный пульсар на минималках. Волосы художественно развевались, глаза с уверенностью смотрели в будущее… На заднем фоне были какие-то абстрактные покои и канделябры со свечами на полу.

— Этот, — уверенно сказала я, и мы с Дарой синхронно всхрюкнули. — Это будет сюрприз?

Дочь кивнула, упала носом в подушку и похрюкала еще и туда.

— Откуда? — спросила я, утирая слезы, можно сказать, умиления и заначивая копию и в свой магфон тоже.

— Нашла за шкафом в старой комнате папы в Холин-мар. Когда и бусы.

Почему не показала раньше, можно было не спрашивать. Вещи вокруг Дары Элены появлялись и исчезали именно тогда, когда нужно, и в том порядке, как полагается. Потому что.

Не быть мне настоящей матерью. Настоящая мать была бы куда более прозорлива и быстрее бы сообразила, что это означает. Ведь так просто сложить предка прорицателя, собственные мытарства с видениями и странноватое поведение дочери.

Думаю, первым догадался Рикорд, потому они как птички-неразлучники, вечно вдвоем. Лайм оберегает сестру с исключительно Холинской настырностью — проще принять, чем избавиться. И за мной пытается. Кота этого фальшивого науськал. Теперь каждое утро начинается с волосатой черной морды и слюней. А раньше начиналось… да почти с того же. Ничего, вот покажу всем, кто тут самый магистерский магистр, тогда может и снизойду. Только чтоб никакого склея поблизости и столов. Милое романтичное место, темное и безлюдное…

Лапа лапнула за карман на штанах. Отодрала когти и лапнула снова, выцарапывая засунутый туда приказ о недельном отпуске.

— Копать! — взвыла я в ответ на вонзившиеся в филей когти.

На вопль из кухни высунулся Лайм с бутербродом. Одна половина была за щекой, вторая в руке. Надо хоть суп какой сварить или заказать, мать я или… Ага!

— Ну-ка иди сюда, сильный и независимый.

Сын бодро прожевал откушенное, заглотил оставшееся и покаянно приблизился. Подумал. Снял ботинки. Оказалось, что он тоже утром спешил. Если Копать добирался до ящика с носками, искать пару было долго, а утро не резиновое.

Лайм уселся. Вздохнул. Поерзал, притираясь к моему боку поближе. С другой стороны грела Дара.

— Давайте, господа заговорщики, кайтесь, пока я добрая и готова принять огрехи оптом. Ну? Не раздумывая. Первое, что в голову придет.

— Чемодана с пастью в садовом сарайчике больше нет.

— Слабовато, но для начала сойдет. Сам уморил?

— Поменялся. С мальчишкой из школы. Он мелкашей задирал, я в него стазисом кинул. Мне папа про границы дозволенного уже доходчиво объяснил. Поэтому я к Зику пошел и предложил попробовать дружить. Вот поменялись.

— На Звонца зачем шастали? Только не ври, что к отцу.

— Надо было, — серьезно ответил сын и подбородок вздернул.

Я скорее почувствовала, чем увидела, что Дара сняла наушники с головы, повернулась к ней.

— Надо было, — сказала она, — чтобы дом проснулся, чтобы Копать пришел, чтобы ана Феррат приехал, чтобы у хладена Эверна был ученик и чтобы у всех было, что дарить.

— Что дарить?

— Разное, — ответила Дара, положила свою худенькую руку рядом с моей, обвила мизинцем мой.

На наших запястьях золотом проступили завитки браслета. Но мой так и остался тонким ажурным ободком, а ее пустил усики ростков выше, под манжет рукава, опутывая руку… руки, как диковинная лоза с листьями и маленькими, только-только появившимися бутонами. Так я видела. Так она мне хотела показать.

— Это чудесный подарок, звездочка, — сказала я, невольно назвав ее так же, как звал Альвине. Дара потерлась носом о мое плечо и снова надела наушники.

Лайм посопел, шикнул на лезущего под руки Копатя, подтащил подушку и улегся. Кот тут же принялся ужом ввинчиваться между нами. Не пролез. Взобрался Лайму на спину и упал, раздраженно похлопывая меня хвостом по карману.

Все было хорошо, почти как раньше, только… только главного не хватало. И его лицо, глядящее с разбросанных среди подушек снимков, его самого заменить не могло.

* * *

Неделя куда-то девалась. Словно в бездну канула. Я написала заявление в школу и устроила детям тьмы внеплановые каникулы.

Мы занимались ерундой: играли в магический бой по визору, мухлюя напропалую, строили многоярусные шалаши из мебели, подушек и пледов. Смеялись, когда Копатя придавило подушками, и он там выл на одной ноте, как сирена аварийного оповещения, пока накосячивший с закрепляющим проклятием Лайм не отрыл его на свет.

Кошак, я про себя решила считать морфа котом, мог и сам прекрасно выбраться, но тоже, наверное, решил вести себя как нормальный кот. Продолжил так себя вести. Может, для моего спокойствия и, скорее всего, временно.

Играли в леденцовые сферы. Лайм придумал. Доска была настоящая, а вместо фишек — конфеты. Те что сваливались за край доски, нужно было ловить ртом. В итоге Копать и Дара маялись животами от обжорства. Обоих поила желудочной настойкой. Дара от нее икала и ради хохмы пускала носом радужные пузырьки. Ей хорошо удавались заклинания, связанные с мороками и разного рода иллюзиями.

Всю эту неделю, она не надевала свои наушники. Даже когда возилась с бусинами на ковре в кабинете рядом с камином, пока я готовила доклад для выступления. Дочь раскладывала их в разном, одной ей понятном порядке. Иногда улыбалась, иногда хмурилась. Длинные затейливые тени, будто отброшенные пламенем, мерцали вокруг нее. Отражения. Как этот кабинет — отражение другого, в доме в Леве-мар. Как дом, выросший из зерна алтарного камня — отражение семейного гнезда Ливиу.

Я зря боялась, что некому будет ходить к корням и разговаривать с крылатыми душами предков. Явление морфа тому подтверждение. Рикорд Лайм Холин — не только некромант, но и ведьмак. Как? Да так же, как я.

Еще мы кексы пекли. Дара с таинственным видом умыкнула несколько самых кривобоких, упаковала в два одинаковых пакета и выбегала к воротам, куда должен был прибыть курьер. Можно бы и магдоставкой, но дочь решила, что кексы — штука хрупкая.

Мы с Лаймом понимающе ухмылялись, а Лайм еще и хихикнул, когда не нашел в кучке оставшихся кекс с сюрпризом. Он засунул в один конфетку «Взрывной лимон».

Собирали из Лаймовых некроконструкторов разных монстров и заставляли их бегать наперегонки. Даже Дара одного подняла и уверенно привела в финишу. Первой. Посрамив и Лайма, у которого все с полпинка вставало и бегало, и меня, опытного, смею полагать, некроманта-практика и без малого магистра.

Я дулась. Оба ребенка в целях утешения пришли мне на ночь сказку читать и чуть не передрались за то, какую именно, поэтому мы просто пошвырялись подушками, чуть не придавив кота.

Одна из подушек нечаянно, или с помощью недодавленого беся, порвалась, и теперь моя комната в неярком свете уличных светсфер походила на усыпанное живым, чуть шевелящимся снегом ристалище. Дому было щекотно от перьев, и он пытался их стряхивать.

Дети давно отправились по комнатам, а я так и лежала на своей развороченной постели. Смотрела на иногда взмывающие в полосках света перья и ни о чем не думала.

Завтра. Завтра мне придется выступать перед полным залом мужей и дам разной степени учености и лояльности. Сопроводительный доклад готов. Умопомрачительный брючный костюм для выступления готов. Решимость наличествовала. Ну, почти. Не хватало только…

Чего именно, я додумать не успела. Задремала. И проснулась от того, что что-то сверкнуло. Затем меня обняли и, подышав в макушку, легонько туда же поцеловали. Это был не Холин. Это был…

— Тьен Эфар, ты совсем крышкой потек? — вздохнула я. Шевелиться было лень, а Альвине — теплый и уютный. Как Копать, только больше. За ноги не цапал, ушей не грыз и когтей в филей на вонзал, только…

— Чхи… Чих… Доброй но… Чхи!

Он даже чихал красиво.

— Платочек?

— Это не простуда, это перья. А что здесь было?

— Эпическая битва. А что ты здесь делаешь?

— Пришел тебя обнять. Тебе было нужно, а я могу. А еще…

— Холина позлить? — Я затылком чуяла, что он лыбится от уха до уха и глаза шкодные, как у кота. — Обычно в дверь приходят.

— Мы достаточно близко знакомы, чтобы можно было пренебречь этими нудными условностями. Я давно не видел тебя, искорка, а тут такой шанс.

— Ага, мчался, теряя тапки.

— М-м-м… Тапок на мне не было.

Я напряглась. И поворачиваться стало как-то неловко. Все же сейчас ночь и мало ли откуда этого ушибленного тьмой эльфа могло принести.

— На тебе хоть что-то есть?

— Я не настолько пренебрег условностями, — тихонько и очень мелодично рассмеялся Эфарель. — На мне страшно целомудренная пижама и халат. А тапок нет. Я читал. В постели. В тапках в постель было бы слишком, не находишь?

Я подобрала коленки поближе к себе. Альвине подтянул на мне одеяло, подтыкая по бокам.

— Ты очень заботливый, тьен Эфар, — завистливо вздохнула я.

— Я же прекрасная мать, забыла? А теперь я кое-что сделаю и ты мне позволишь, хорошо? Дай мне руку. А лучше обе. Вот так.

Я оказалась лежащей на его плече, а он обнимал меня поверх одеяла, прижавшись гладкой щекой к виску и переплетя свои идеально красивые длинные пальцы с моими. На моей правой руке темнела царапина. Свежая. Заживает и чешется, через пару часов и следа не будет. Я ведь капельку чудовище. Бывает полезно, особенно если в доме… кот.

— Это много много света, — тихо говорил Альвине, делясь частью бесконечного, — и немного тепла, огонек. Свет без тепла ничего не значит. И поверь, я не так альтруистичен, как ты, возможно, думаешь. Я сейчас не только отдаю, но и беру. Тебе нужна уверенность в завтрашнем мероприятии, мне тоже. Очень. В том, что я задумал и что пытаюсь осуществить. Это равнозначный обмен. Но очень приятный. Ты веришь в меня, а я — в тебя.

Меня обволакивало. Было похоже на мою бархатную тьму с синими искрами, но наоборот. Живой теплый свет, пушистый, как разбросанные по комнате перья.

— Ты мастер прикидываться хуже, чем ты есть, Альвине Эфарель. Подозреваю, что все эльфы такие. Халатир тоже вначале меня кошмарил, а потом…

— Много ли ты знаешь эльфов, кроме меня и Фалмареля? Мы так же амбициозны, заносчивы и властолюбивы, как темные, так же жадны и готовы идти по головам, только делаем это не настолько прямолинейно и настырно, изящнее, тоньше, но так же настойчиво. У нас несоизмеримо больше времени, чтобы в конечном итоге прийти к нужному результату. Но нам точно так же хочется заполучить все поскорее. Нам хочется — сейчас. Сейчас побеждать, сейчас любить и жить сейчас, а не когда-нибудь потом. Я — ужасный торопыга, искорка. И сам себе подножек наставил, но ни о чем не жалею. Ни капли.

— Что происходит, тьен Эфар? Почему все это похоже на прощание?

— Может, в каком-то смысле, это так и есть?

— А как же?.. — я чуть шевельнула рукой, на которой золотом сверкала вязь браслета.

— Это — навсегда, мелиссе, ты же знаешь. И это долгое время избавляло меня от обязанности искать невесту. Отец вечно подсовывал каких-то унылых девиц.

— Ты врешь.

— Самую капельку, — улыбнулся эльф, и я слышала его улыбку внутри. — А теперь самый страшный секрет и только тебе. На самом деле это знак того, что ты принята в семью. И это всего лишь небольшая часть венчального обряда. Не весь он. Как несколько нот. Вступление, прелюдия… Я поделился с тобой кровью и светом, а ты приняла. Ты научилась слышать и звать, ты созвучна, ты близка, дорога мне бесконечно, и те, кто дорог тебе, так же важны для меня, потому что они в тебе отражаются. Как я отражаюсь в тебе, а ты — во мне.

— Тогда зачем ты в тот день, там, возле магмобиля…

— Ну, знаешь, мне ведь тоже бывает одиноко и любопытно, как было бы, если бы мы были вместе иначе, чем сейчас. И ты позвала. Голосом. Моим Голосом, отраженным в тебе многократно. И чьим-то еще. Мне недосуг было разбирать. Я был открыт и поддался. Любовь очень разная, у нее множество ликов, огонек, — мурашечно пошептал Альвине мне в волосы, — а тьма так привлекательна… И ты. Очень привлекательная. А завтра должна быть убойно прекрасна. Завтра важный день.

— О да. Очень. Я слышу, как ты хохочешь, тьен Эфар.

— Я приготовил ему подарок. Только не скажу какой. Магистр-тьма-Холин вполне может подслушивать. Он тот еще маньяк.

— Тогда я тоже не скажу, по той же причине, — зевнула я и сонно хлопнула глазами. — Это подло, Альвине. Опять втихаря поёшь.

— Тебе нужно отдохнуть. Не забудь по вашему человеческому обычаю взять с собой что-нибудь синее, что-нибудь старое и что-нибудь взятое взаймы.

— Я же не замуж, я же магистра защищать.

— Это смена статуса, практически замуж. Вот, — эльф отпустил мои руки, повозился у себя на затылке, показал заколку с однорожьей головой и прицепил мне на макушку. — Это взаймы. Я потом обратно заберу. У меня таких больше нет. Извини, я ужасно невнимательный, чуть не забыл… У тебя чудная прическа. Новый парикмахер? Хороший?

И снова принялся хохотать внутри, беззастенчиво разобрав промелькнувшие образы. Мы только что находились почти что в тандеме, и ему это было легче легкого.

— Не смущайся, золотце, — тепло добавил он. — Хорошие мысли для сладких снов. А теперь спи.

— Тебя ведь тут не было, тьен Эфар? — пробормотала я, сопротивляясь из последних сил.

— Ни в коем случае, — шепнул коварный эльф, легонько коснувшись виска губами. — Лит’маре, хааллен таэр.