9

Я будто провалилась и тут же уперлась коленями в каменный бортик старого фонтана на Звонца. С другой стороны доносились причитания и тихий, рвущий душу детский плач.

— Эй, — позвала я.

Это видение, или я все-таки оказалась между миром живых и гранью? Если видение, то хорошо. Лучше, чем спонтанный провал. Со мной очень давно не случалось подобного, и это настораживало.

Изнанка, если это была она, здесь какая-то иная, словно изнанка в изнанке. Эхо. И звук такой же. Не разобрать, откуда. Тени. Улица та и не та.

Все казалось зыбким, как сквозь залитое водой стекло.

— Ты где?

Над краем бортика торчала макушка. Я обошла фонтан. Не-живой ребенок старательно прятал лицо в тени. Худенькое тело, виднеющееся сквозь прорехи в надетом на нем тряпье, мерцало, как иссякшая светсфера.

— Не ходи, теплая, станешь как я. Я пошел… Холодно… Мне холодно… Где ма?..

Шелестящий голос то затихал, то начинал звучать-зудеть у меня в голове, устраивая жуткий диссонанс с мелодией флейты, которая продолжала настойчиво звать. Волоски на руках встали дыбом.

А звездноглазое дитя держало на острых коленях мертвого котенка, гладило по сбившейся иголочками шерстке и продолжало говорить, будто оправдывалось:

— Кошка пришла погреть, маленький свет, я не так. Помню белый, другой большой, твой как. Звала, звала, ма… Мама… Звала в… теплое… домой. Вода текла тут, — ребенок провел растопыренной пятерней по лицу вниз от нечеловеческих глаз, оставляя на посеревшей коже темные полосы, сквозь кожу просвечивали тоненькие фаланги. — Я вернулся такой. А сразу — там, — показал в сторону, куда вытягивалась от фонтана живая кривляющаяся тень, и пожаловался. — Забываю… Кто идет, пугаю — не ходи… Холодно…

Я присела, обняла, как дитя обнимало свою мертвую кошку, и погладила. Ему холодно, а у меня много света, могу поделится, как Альвине делился со мной. Иначе кто будет пугать других, чтоб не ходили? Но мне надо. Обязательно надо пойти. Я даже знаю, что сказал бы на это Ворнан.

Ворнан?

…обсидиановые крылья с изнанкой из тьмы, тени и света. Такой же, как я. И все мы, сколько бы нас ни было раньше и будет еще. Пепел и пламя, стеклянные перья-ножи, и по ним каплями — темный огонь. А у этого глаза — две золотые свечи.

«Твое время», — беззвучно сказал он, вонзив в меня когти…

Мика!

Тьма обхватила, обняла когтистыми руками поверх тлеющих перьев, с которых стекало на серые, выцвевшие камни темное пламя. У него синие искры в глазах, плащ из первозданного мрака, в котором вспыхивают спиралями гаснущие и вновь рождающиеся звезды, привратный знак золотом горит на груди и змеится нитями по рукам, под сердцем, по сердцу…

Мар!

Меня развернуло. Словно сквозь пленку пузыря, я увидела старый дом, у которого болтала с Кай-Мораном о перьях. В окнах горел свет, мерцал желтый уютный фонарь на боковом крылечке, вдоль ограды цвели алые, как свежая кровь, бутоны на низких, спутанных проволокой колючих стеблях. Дом был живой, и в нем жила магия. Она пела. Тишиной. Иначе, чем флейта и струна голоса. Сильнее. Громче. Звала.

Меня зовут Малена Арденн и я…

…Грязная дорога, лужи, старый дом, снова дорога, страх, одиночество, отчаяние, ворон, колючая ветка с ягодами, камера, взгляд, долгий, целых две секунды, эшафот, веревка, нечем дышать…

Хлесткий удар оборвал видение.

— Прости, родная. Прости.

Щека горела огнем. Не так уж и больно, верно? На фоне остального.

Я с трудом проталкивала воздух в легкие, пол трясло, сверху сыпалось, Мар стоял надо мной на четвереньках. Привратный знак занимал большую часть торса, сползал на бедро, метил узором плечо тянулся по шее на лицо, среди черных узоров мерцали тонкие золотые нити. Когтистая пятерня впивалась мне в грудь над сердцем. Второй Холин меня ударил.

— Спасибо, — просипела я, отпихивая ладонь, испачканную в его и частично моей крови. — Обещал закопать, а сам…

— Потом, — коротко посмотрел, убедился, что я окончательно в себе, и бросил в меня одеждой.

Я быстро справилась со своими немногочисленными предметами гардероба, Марек убрал камень и подпирающую дверь балку, и мы стали подниматься по лестнице.

Звуки вели себя странно. Разбивались на полутона и как эхо догоняли источник. Причем голоса звучали обычно, а упавшая балка, скрипнувшая дверь, шаги, шелест ткани моего платья… Ступеньки казались мне выше, чем были, как и потолок, и расстояние от стены до перил. Цвет, свет…

Все было на какую-то долю другим, будто мы вернулись из моего видения не до конца или куда-то не совсем туда. Словно не хватило той самой доли шага, сантиметра, полутона, оттенка… Может быть у изнанки изнанка? И сколько изнанок может быть у реальности? Если взять на вооружение мою теорию — несчетное количество.

— Мар, ты слышишь?

— Да. И мне это не нравится. Для здания с такой толпой празднующего народа здесь слишком тихо.

Тряхнуло. Крякнуло под ногами, будто я наступила на скорлупу, Идущий впереди Марек дернул меня за руку и рванул вверх, выталкивая нас обоих на площадку.

Лестницу расколола поперечная трещина, ступеньки щербато оскалились, и кусок пролета ухнул вниз на долю мгновения медленнее, чем должно бы быть. Звук потянулся следом.

Коридор пугал безмолвием. Светсферы горели через одну на экономном режиме. Мы, не сговариваясь, шли как в оперативной двойке — Мар впереди, я чуть позади на шаг и на полшага в сторону. Щиты, мигнув, сомкнулись. Нам давно не нужен был физический контакт для тандема. И даже слова не нужны, но с ними было не так дико в этой избирательной тишине.

За окнами темнело. Разве мы так долго пробыли внизу? Мерцали огни улиц и чуть дальше сияла масса Нодлута, отделенная от Новигора кольцом облагороженной и больше похожей на парк лесополосы. Проемы окон отражались в попадающихся на противоположной стороне зеркалах вместе с бликами, шторами и нашими с Мареком двоящимися, дрожащими отражениями.

Новый толчок пнул меня к стене. Зеркало издало вибрирующий звук, прокатившийся у меня под ладонями. Мир тошнотворно провернулся, скрипнув осколками и сложился заново. Я теперь стояла не лопатками к зеркалу, а лицом, и смотрела сквозь стекло… сквозь стекла зеркал во все коридоры, в банкетный зал и холл сразу.

Суматохи не было. Большинство из тех, кто присутствовал на мероприятии, так или иначе были связаны с надзором и четко знали, что такое код 9 и как реагировать в ситуациях, подобной сложившейся. Поголовная эвакуация, исключая подлежащих мобилизации лиц, раздача указаний от оперативной группы…

— Это вторая?

— Первая. Опять на станции. Что-то со щитом-заглушкой. Он вошел в резонанс с нестабильным источником и растет. Волнообразно.

— Быстро докатится?

— Кто его знает.

— Главное, чтобы Новигор не накрыло.

— Может накрыть, до станции всего ничего. Главное, чтобы до Нодлута не достало. Новигор вывозят полностью, нагнали транспорта…

Новый кувырок и мои ладони оказались в руках Марека. Это он такой горячий или я продрогла?

Внутри, скрипя гранями складывались в целое осколки меня, приноравливаясь к… О, тьма… Да простят меня уборщики и спасибо, что тут была эта урна.

— Легче?

— Да, я…

Он был так спокоен, что меня начало трясти.

— Мика, — обнял и поделился своим спокойствием.

Он столько ждал что что-то случится, что когда случилось, не стало и страха. Понять бы еще, что именно случилось.

— Мар, мы не вышли? Это изнанка? Я не понимаю…

— Вышли.

— Видел? В зеркале? Почему мы здесь, а они все — там?

— Через тебя, да. И… Магистр Холин, прекрати панику разводить. Зеркала с серебром хранят информацию, как кристалл. Недолго, но хранят. Много эмоций, много сил. Мы под колпаком. Это щит. Странный. Многослойный. Я не могу разобрать. Думаю, тебе удастся лучше, и лучше, если мы выйдем из павильона. Здание трясет.

Мы быстро пошли к холлу в том же порядке, только теперь я держалась ближе, иногда касаясь его руки. А Мар продолжал говорить, и от его голоса мне становилось легче. Я все еще слышала флейту. Без звука. А он чувствовал ее как тянущий по полу сквозняк и иногда ежился. И тогда я дотрагивалась до его руки, а он продолжал говорить и от голоса…

— У тебя не было магфона, а я свой отключил. Нас потеряли. Я и хотел, чтобы нас потеряли. Ненадолго, не так, как вышло. Нас не было несколько часов. Три… Может, больше. С тобой время бежит незаметно, я увлекся.

Холл был пуст, ярко освещен и пуст. Ни пылинки, ни следа. Нас все еще догоняли звуки наших шагов из коридора.

Арка, ведущая в банкетный зал, была достаточно широкой, и там тоже было светло и пусто. Никаких столов и следов, что там что-то праздновали.

— Мар, мы не вышли, — сказала я.

Теперь и мой голос звучал чуть иначе. Похожее ощущение я испытывала под куполом безмолвия. Но в правильном безмолвии вообще никаких звуков нет, а здесь — неправильные. Здесь всё неправильное. И я будто во сне. Будто не я. Какая-то другая я. И только Мар — настоящий, как якорная точка на углу монитора.

Рука. Коснуться руки. Он мой якорь.

Я бы прижала ладонь плотнее, но на тонкой золотой нитке на запястье — три ключа. И тогда я взяла его за большой палец, как любила делать Дара, когда была совсем маленькой, пока он читал ей перед сном.

— Мы не вышли, — соглашаясь, повторил Марек.

Губы шевелились, голос запаздывал. Глаза были тревожные, он чувствовал, что со мной что-то не то, и не знал, как это исправить. Может это «не то» действительно только со мной? Может это именно я опаздываю и потому мне все кажется иным?

— Значит нужно выйти, — продолжал он, проговаривая то, что я и так знала, но мои мысли опаздывали тоже. — Если ты идешь за кем-то через изнанку, можно выйти только вместе с ним. Помнишь, как было в первый раз, когда ты упала за грань и утащила за собой меня и Эфареля? Я попросил тебя найти выход. Нужен символ. Образ. Так будет легче. Дверь вон там. У нас получится. Вместе. Поняла? Как тогда.

Мы подошли к двери наружу. Он встал позади и взял мои руки в свои, обхватив запястья большими пальцами и мизинцами. Это тандем. Я помню. Я опустила затылок на его плечо. Он мой якорь, то, что держит меня. Делает меня целой. Отражается во мне даже там, где не может быть отражений.

— Ты ведьмомаг, магистр Холин, ты все можешь, — шепнул он, оставляя тень поцелуя на виске, я толкнула дверь, и мы шагнули.

Будто сквозь стенку пузыря.

Мерзко щелкнуло в ушах, под ногами чавкнуло, в лицо ударил воздух, живой и прохладный, он пах сыростью и гнилью.

— Глядь, — сказал Холин.

Громада павильона, вместе с парком, оградой, фонтанами и парковкой расползлась туманом. Позади, в таком же тумане размывались края выцветшей пустоши с разбитой дорогой, ведущей непонятно куда, впереди влажно дышало болото.

Мы стояли на краю, а в паре метров от нас, брюхом на мокром мху и чахлой траве, мой «МА-Хинэ», выглядящий здесь удручающе нелепо. Как и мы с Маром с своих вечерних нарядах. На мне хоть ботинки были.

Прямо за магмобилем начинались мостки. Они убегали к странного вида холму, замотанному в туман, как завалявшийся носок в клочья пыли. Ветра не было, но серые неопрятные комки шевелились, и сквозь прорехи, на плоской вершине иногда проступали края выпирающих из земли камней. Там же, в этом тумане, по обе стороны от мостков, перемигивались тусклые медленные светляки. Шептались…

Колено врезалось в лоснящийся бок «хинэ», и не подставь я ладони, оставила бы в крыше отпечаток лица.

— Я бы на твоем месте повременил убиваться от отчаяния.

— А по мне — самое время. Это не Новигор.

— Разве? А мне кажется, что очень даже он. А точнее, Навья гора. И болото. Только болота здесь уже лет шестьсот, если не больше, нет.

— Но Нодлут же шестьсот лет назад был! Где?

— Вон там, наверное, — Холин махнул рукой в сторону уходящей в туман дороги и лицо у него было такое спокойное…

— Мар…

— Я не слышу грань. Я всегда ее слышу. Я слышал ее, когда мы были в павильоне, сразу после неудачного выхода, а теперь нет. Совсем, абсолютно. Зато мертвых в болоте — слышу. Их там как грязи и это… Это все… Это…

— Дети, — севшим голосом произнесла я.

Нужна была пауза. Отключиться от внешнего. Чем-то занять тело, чтобы подумать. Я приподняла юбку, прочавкала до багажника, и принялась дергать крышку вверх.

— Что ты делаешь?

— Хочу переодеться. У меня… там… штаны… лежа…

Холин протянул руку и куда-то надавил. Крышка отщелкнула, и из темного нутра на меня, сбивая с ног, бросилась зубастая темная морда с горящими глазами. Мар шмальнул пульсаром.

— Глядь! — заорала я, отшатываясь, наобум выставив щит и падая спиной в грязный мох. — Копать! Холин! А-а-а! Гадство! Тьфу… Пошел вон, зараза! Да не ты! Ты руку сюда давай!

Кот с дымящим, как древний сельхозмобиль на масле, хвостом успел совершить пару кульбитов у меня на пузе, до того как Мар помог поднятся, и продолжал с воем нарезать круги и тыкаться в ноги.

Отчистившись от грязи, добыла штаны с рубашкой. При моей удачливости первое, что я всегда делаю — пихаю в пустой багажник запасные штаны и лопату. Кота я туда не приглашала, но против дополнительного утепления в виде шерсти на штанинах теперь совсем не возражала. Становилось холодно. Сырость пробиралась к коже, несмотря на согревающее проклятие, даже в салоне.

Еще и сквозняк. Сквозняк при отсутствии ветра. Не дует, только звучит.

— Сюу-у-у…

Холин вздохнул и посмотрел в сторону убегающих к холму мостков, удрученный тем, что вместе с запасными штанами не нашлось запасных ботинок для него. Модельные туфли не самая лучшая обувь для прогулок по болотистой местности, а проклятия непромокаемости быстро рассеиваются. Задумчиво прошуршал ладонью по приборной панели, потом вышел и принялся пристально разглядывать капот и под капотом. Я выбралась следом.

— Какому ретрограду ты доверила составлять договор собственности? Он тебе мобиль заговорил, как дом. На крови, что ты на договор капнула.

— Ретрограду? Нормальный был нотариус, а вот заговор… Эверн! Феррато сказал, сделай как мне, чтоб никто чужой не покусился.

— А, тогда ладно. Тогда хорошо, — заулыбался Холин. Его пляски вокруг мобиля были такой же паузой на подумать, и улыбался он…

Больше не улыбался.

Болото вздохнуло, качнулись огни, и дрожью по телу, поставив дыбом волоски на руках, протянуло:

— И-и-иди сю-у-уда-а…

Меня повело, ватой забило уши, вязкой тишиной и стылым безмолвием, холодный белый свет и голос, невыразимо прекрасный и такой желанный звал. Мы связаны, мы одно… Я…

Ударилась, будто налетела с размаху на стену. Не просто на стену — в зеркало — звон по нервам пошел. Мар, очутившись впереди, перегораживал путь, удерживал меня за запястье так сильно, что начали неметь пальцы.

Там, где наши руки касались, на моей коже сначала проступила вязь эльфийского браслета, а затем, поверх и выше — плотно прилегающие друг к дружке спиральные витки, тонкие, как паутина, золотые, серебряные, радужные, жемчужные, алые. На запястье Марека тоже сверкало.

Друг в друга мы посмотрели одновременно.

— Моя заколка, — обрадовался Холин, мгновенно отвлекая меня от нестерпимого желания броситься бегом к холму, и засиял изнутри, как шутейное дерево в новый год, — а я думал, мне в подвале показалось, когда мы…

Внутри, скрипнув сложилось, как было, оставляя другую часть меня — мелочь, осколок — за такой же зеркальной стеной, о которую меня шваркнуло.

Я пощупала затылок. Однорожья голова после «жертвоприношения» не только не потерялась, но и впуталась так, что от нее теперь, как от склея, наверное, только ножницами избавляться.

— Твоя у тебя, эту мне взаймы дали. Дал.

— Что он тебе еще дал? — моментально вскипел Мар, проследив цепочку ярких образов от заколки до обнимашек с Альвине. — Помимо того, что хватал за везде полночи?

— Уверенность в себе и немного света и тепла, к нижнему синему он никакого отношения не имеет.

— Еще не хватало, чтоб имел!

— Еще не хватало, чтоб ты на меня опять орал.

— Я не ору!

— Орешь.

— Имею право. Какой тьмы ты вообще о нем думаешь?

— Я⁈ Ты сам про него…

Справа сверкнуло, хлюпнуло, знакомый мелодичный голос музыкально ругнулся задницей, потом выдержал паузу и добавил по-эльфийски. Полагаю, в том же ключе, я не слишком усердствовала в древних наречиях сверх необходимого.

Мы с Маром одновременно заткнулись, покосились в сторону источника фольклора. Стоящее в мелкой цветущей луже небесной красоты явление переступило в грязи светлыми сапожками на стройных ногах, изящным движением головы откинуло каштановую прядь, уставилось на нас зловеще-мерцающими бирюзовыми глазами и максимально вежливо сквозь зубы спросило:

— Кто. Это. Сделал.

— Не я, — хором заявили мы, а высунувшийся из магмобиля на подозрительный звук Копать резво сдал назад, чтобы и его не заподозрили.

— Да в бездну! — снова ругнулось небесное явление, уронило подобранный, но все равно испачканный край небесного цвета парадной хламиды и прошлепало к нам поближе, на относительно сухое, по кратчайшей траектории.

— Как защита? — спросил Альвине, задумчиво рассматривая окрестности.

— Неплохо, — ответила я, ежась, — а твое мероприятие?

— Оно там, а я здесь, как думаешь?

Мне редко доводилось видеть эльфа в дурном настроении. А уж в состоянии крайнего бешенства вообще никогда. Я чувствовала толчки силы. Он пытался уйти гранью — он может, как-то по-своему, и у него не выходило. Ощущение скользящих в руках нитей, петля, петля, обрыв…

Кажется, мероприятие, с которого его неожиданно и непонятно как выдернуло нашей с Холином разборкой, было чрезвычайно важным. Но теперь он тут и у меня вдвое меньше шансов, что получится ускользнуть, а значит — новое зеркало и новый осколок.

— Эльфы, кошки… Сетесериал какой-то. Для полного абсурда не хватает только детей и парочки зомби в массовке, — буркнул Мар, становясь между мною и Эфарелем.

Альвине странно посмотрел, сначала на нас, потом в сторону магмобиля.

— Холин, разве я вам не говорил, что кошки с детьми идут в комплекте?

У меня что-то екнуло и опустилось. У Марека дернулся глаз. А дверца магмобиля открылась.

Замельтешило мушками. Невидимые в салоне, оба дитяти тьмы выбрались наружу. Дара — с истинно темным выражением, что все идет как надо, Лайм — слегка виновато и неуверенно подковыривая пальцем прицепленный на лацкан школьного пиджака шпионский щит-невидимку, строго запрещенный к использованию гражданскими, а оперативникам выдаваемый под расписку.

— Подождем зомби? — съязвил Эфарель и выгнул бровь подковкой.

Мар уставился на сына. Но разносу не суждено было случится, поскольку…

— Да здесь вечеринка, маджен, — низким грудным голосом сказала эффектная и совершенно не-живая вампирша, шагнувшая сквозь расколовшееся гранями пространство.

Одна ее рука изящно лежала на плече министра-некрарха, в другой, чуть брезгливо, двумя пальцами вампирша держала зажим для волос с розовой однорожьей головой.

— Твое? — рука с заколкой протянулась в сторону Дары, а алые вишни глаз полные чистой ненависти смотрели только на меня. Видели меня насквозь. И я снова отгородилась за отражениями от той, что была мне почти сестрой и погибла, оказавшись втянутой в мои игры с Ясеном Холином, и того, который пришел вместе с ней. Целый зеркальный коридор.

Однажды я уже пряталась в отражениях. Но чем больше осколков сейчас собиралось, тем невыносимее делался звучащий Голос.

— И-и-иди-и-и…

— Динамическая система — совокупность элементов, для каждого из которых задана функциональная зависимость между временем и положением в пространстве…

Все отвлеклись на вновь прибывших, кроме Дары. В ее наушниках была тишина, похожая на ту, что звучала из старого дома на Звонца с теплыми окнами и фонарем на домашнем крыльце, и дочь единственная не замирала, обращаясь взглядом к плоскому холму.

Дара моргнула и ее губы дрогнули: «Минэ, атта…»

Арен-Тан был спокоен и безмятежен, неподвижен. Сидел нога за ногу и тут его рука с поджатым к ладони большим пальцем, лежащая поверх колена шевельнулась. Три, четыре…

«Нелдэ, канта», — продолжила я в той же тональности.

Альвине оборвал приветствие для Питиво и Вельты на полуслове, развернувшись ко мне. Он учил меня считать. И сколько учил, столько смеялся, и говорил, что при объективной точности и продолжительности произносимого на выходе получается нечто уникально неправильное, но звучащее удивительно органично.

— Голос должен звучать. И должен быть услышан. Иначе во всем этом нет никакого смысла.

— Я вас не понимаю, светен…

«Лемпэ, энквэ…», — упрямо продолжала я.

Я тоже не понимала. Что-то не так. Чего-то не хватает. Кого-то.

Женщина, похожая на мою Дару и ворон, Ворнан, как я, вечное пламя. Стихает. И начинает звучать снова.

— В системах с прерывистым временем, к а с к а д а х, поведение системы — последовательность состояний пиковой активности и покоя.

«Осто, толто…»

И две новых зеркальных грани, между которыми поет тишина протянувшаяся во времени, замкнули многогранник. Я…

— Вы в логической петле… Получается, что ваша динамическая система замкнута на себя же и в конечном итоге статична, поскольку ограничена.

Все мои отражения отпустили руку того, кто делает меня целой. Он мой якорь, он держит меня, будет держать всегда, а мне нужно дальше.

Я сама.

«Нерте…»

— Импульс и является якорем, а якорь — импульсом…

Это — зеркало. Зеркало Холин. И значит все должно быть иначе. Значит начать следует с обратного. С конца, как всегда хотела. И чтобы остаться с ними, я должна уйти.

— Любая динамическая система способна эволюционировать, и через заданный интервал времени примет конкретное состояние, зависящее от текущего…

О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем. Я уже так делала. Делаю всегда. У меня осталось только всегда. И все, что я могу. А могу я бесконечно много. Тянуться сквозь бездну несчетным количеством сверкающих нитей, на которых дрожат гроздья миров. И еще считать.

Система в работе.

Я физически чувствую, как разворачивается веер, потому что он построен из осколков моей сути. С каждым счетом их становится больше. С каждым счетом становится больше меня.

Мерцающие плоскости, как в визуализации на защите, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе треугольники с алой кромкой, будто в глазури…

— Скажи, что это глазурь, — тихо попросила я.

— Это глазурь, — с готовностью отозвался Марек, не моргая и не дыша.

— Мар? — еще тише спросила я.

— Да, родная?

— А что ты делал перед тем, как я пришла?

Я шагнула на мостки. Дерево просело, в щель между досками просочилась черная грязь. По бокам, непонятно как держась в затхлой жиже с купинами колышущегося мха, торчали потемневшие от времени и сырости вешки. Между ними на невидимой нити висели бумажные фонари с тлеющими внутри огоньками: зеленоватыми, тускло-синими, желтыми…

От каждого шага под настилом гадко и лениво хлюпала темная вода, марала потеками с тиной и грязью прогибающиеся доски. По бокам расходились волны, такие же ленивые, и зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы подергивался, перекатывался, как брюхо огромной утробы, в которой кого-то переваривают.

Болото, топь… Багна… Я где-то слышала такое слово.

Снова плеснуло. Гнилая вода, растеклась по доскам. Я в ботинках, а ощущение, будто босиком: озноб по ногам, по всему телу. Зато от фонариков — тепло. Я протянула руку…

— Ма…

Вспыхнуло ярче, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали, не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.

— На тропинке ни души.

Поспешите, малыши, — пело из тумана, и следом вступала флейта.

Не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, так прекрасны они были: и флейта, и голос-струна. Я привязана за эту струну кровью и светом. Я иду.

Настил внезапно пропал, я стояла на твердом.

Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. Тот, что пел флейтой и голосом, стоял спиной. Опустил флейту, молчал и, я точно знала, улыбался. Меня начинало колотить от одной мысли о том, что он сейчас…

Повернулся.

Сначала я решила, что он эльф. Тело у дивных скроено так, что не спутаешь, будто бы чуть вытянуто вверх. А еще уши характерной формы и изумительные волосы и глаза. У этого они оказались красными, такой завораживающе красивый цвет, очень глубокий и сочный, как молодая кровь. А еще клыки. Он улыбнулся. И я онемела от красоты. Вкрадчиво хищный, будоражаще опасный, кошмарно желанный…

— Кто ты? Что за тва… творение?

Он рассмеялся, а у меня подогнулись колени от смеси ужаса и восторга — так звучал его смех.

— Таких как я называют эльфир, но илфирин мне нравится больше.

Я так и осталась сидеть, от голоса этой жутко красивой твари по телу прокатывались судороги. Я упиралась руками во влажную землю, скрытую туманом, и там, где кожи касалось белое марево, мое тело мерцало, проступали то синеватые кости некроформы, то обрисы перьев с тлеющими искрами по краю.

Становилось трудно дышать. От тумана ли, от тлеющих перьев, которыми я, как коркой покрылась изнутри и вот-вот покроюсь снаружи, или от того, что он смотрел на меня.

В алых глазах плескало золотом. По краю. Ободок. Тонкий, как волосок Дары, запутавшийся между ключей-Даров, что я обронила, в оке новорожденного светлого источника. Сейчас, под взглядом илфирин, я будто снова лежу там и каменные иглы растут сквозь меня.

— Что тебе нужно?

— Расколотая душа не понимает, почему пришла? — он поднес к губам флейту, белую и тонкую кость в розоватых прожилках, и проиграл несколько тактов.

Веер, выстроенный из осколков моей сути, и продолжающий достраиваться, отозвался резонирующим… звоном. Если бы тишина могла звенеть.

…Фаза один, запуск. Первый контур. Стабильно.

Фонарики, огибающие холм, качнулись, отзываясь тоже. Туман зазолотился, и из него, колеблясь, вытянулись детские фигурки — тени из света. А за спиной прекрасного чудовища полыхнул источник с темной, режущей глаза звездой внутри, сжатой до предела. Фокус в фокусе. Я там, где и должна быть. Была, есть, буду.

Я поднялась. Сама. Сделала шаг вперед. Вокруг меня — кольцо из камней, тени из света и голос. Голос, ломающий волю. Но меня много. В каждом осколке. И их становится больше. Попробуй угадай, которое Я — то самое.

— Я звал не тебя. Вернее, не совсем тебя.

Может, он стал говорить иначе или я перестала реагировать на звуки его голоса, но колени больше не подламывались, а дрожь экстаза можно перетерпеть.

— Ты нежданно забежала на огонек к моему пробуждению, я бы даже сказал, бесцеремонно ввалилась, но мне понравились твои дары.

Илфирин, словно танцуя, взмахнул кистью. На узкую ладонь с длинными пальцами, которые казались еще длиннее из-за острых, алмазно мерцающих когтей упало… мое: ключ Ливиу, ключ Холин и ключ Нери — мой ритуальный клинок из мертвого железа, еще один осколок сути, вдоволь испивший моей крови.

Крови было много. Сразу. Она горела… Глушил мысли, пока не остался только голос, что звал из темноты…

Я здесь, свет мой. Иду к тебе. Весь, сколько есть…

— Мне нужны чистые непорочные души, все, сколько есть, только они могут заглушить пустоту внутри. Нечаянно прибившиеся испорченные отправляются указывать путь ко мне. Твой свет иной природы. И он мне ни к чему. Но в тебе горит вечное пламя, которое… который испортил мне предыдущий праздник.

Снова качнулись фонари, и мне в спину дохнуло теплом.

Фаза два. По схеме. Ровнее. Есть. Замыкаем.

От резкого притока сил сдавило уши, заломило кости. Я вся была — резонанс, каждая часть меня, каждый осколок был полон звенящей тишиной. Флейтист качнул головой, прислушиваясь, повел плечами, будто от сквозняка.

— Те, что зовут тебя, сильны, но не сильнее меня, — прошипел он, нервно сжимая пальцы на своем жутком инструменте, вдохнул, сунул флейту за пояс, улыбнулся, блеснув иглами клыков и сжал в кулаке мою волю — мой ритуальный клинок, дар Нери; сдавил в ладонях мое сердце, крылатый ключ Ливиу; поймал в клетку мою душу — бархатную тьму на двоих, дар Холин. Затем рассмеялся во весь Голос и сомкнул ладони.

Дары были живы и не хотели погибать, ранили сдавливающие из руки. Кожа лопалась, и тело эльфира истекало светом как кровью. Он вдруг передумал, поддел когтем обмотанный вокруг пальца волосок моей дочери, потянул — черная невесомая спираль сверкала теплым золотом на сгибах…

Дара моргнула…

— Мам? Ты нормально? — позвал Рикорд.

— Ш-ш-ш, не сейчас, — одернула дочь.

— Что происходит?

— Она выбирает…

Я закричала, падая вперед попытке защитить, и упала грудью в центр источника, на каменные иглы, и меня не стало.

Я молча дернула на себя ритуальный клинок из его пальцев, и тут же метнула обратно, в один из изумительно красивых глаз, мертвое железо вошло в глазницу по рукоять, а рука илфирин пробила мне грудину, сердце лопнуло в сдавившихся в предсмертной судороге пальцах, и меня не стало.

Я закричала, ударив потоком тьмы, всей тьмой, что была во мне, но слепяще белый и холодный свет тараном ударил в ответ, и меня не стало.

Я молча воззвала к теням, которых в этом болоте было, как грязи, и, повинуясь приказу Заклинателя, они бросились на своего хозяина, впиваясь в него так же, как он пил из них, но теней было так много, что когда высохшая невесомая оболочка чудовища распалась туманом, внутри меня оборвалось, потому что я исчерпала себя до дна, и меня не стало.

Я закричала, разворачивая щиты, превращающиеся в лезвия из света и тени, а он, располосованный до скелета, поймал меня за горло, хрупнули кости, и меня не стало.

Я молча взмахнула рукой, на запястье которой носила новообретенные Дары, и вместо ключей в моих руках оказалось гладкое длинное древко с обсидиановой сердцевиной и ручкой в форме вороньей головы, хищно блеснул черный рубин-глазок, острый клюв вонзился тело илфирин, распахивая тварь от брюшины до ключиц, он закричал, рассыпаясь зеркальными брызгами, но успел дернул меня на себя, трость ударила в сердце, хрупнули осколки, и меня не стало.

Дара моргнула и ее губы дрогнули: «Минэ, атта…»

О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем.

Система в работе. Я чувствую, как сжимается спираль веера из осколков моей сути. С каждым новым витком все сильнее. С каждым счетом.

Мерцающие плоскости, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе. Я в каждой.

Сколы, осколки… Сколько?

Колючее… Теплое… Мое… Завтра… Сейчас… Всегда…

Я считаю. Звучу. Зову.

Кайнен.

— Иди… — пропел илфирин, натянув волосок между пальцами.

— Сам иди, — сказали позади меня два родных голоса и, не сговариваясь, добавили, куда именно, а поверх моих рук, по которым сполохами плясало пламя из тонких сверкающих нитей, легли другие: вот мой свет и моя тьма, темные теплышки — мое завтра, сейчас и всегда с отражениями, протянувшимися, сквозь время, а с ними моя ненависть и вечная смерть.

— Другое время, другой облик, все тот же яростный огонь. Золотая звезда. Тьма. Тень. Свет. Какой затейливый… тандем.

Склонил голову набок, разглядывая, как диковинную букашку, напрочь игнорируя присутствие остальных, ведь это для меня они были реальны, а для него — эхо, отражения.

— Тем приятнее будет снова убить тебя, пламенная тварь. — Улыбнулся, глядя мне в глаза, приказал: — Гори. — И метнул в меня мой же клинок.

Внимание. Фаза три. Есть разделение. Рассекаю. Закрыва…

Мертвое железо вошло между бровей, опрокидывая меня в слепящую бездну.

— Три, четыре, — говорит учитель и смычок касается струн

Вспыхнуло.