Глава 17

Как ни торопился я со сборами, но за ворота нам удалось выехать только около полудня.

Дозорный на вышечке проводил нас взглядом и что-то крикнул Деду Игнату, который торчал у ворот и, кажется, считал своим долгом лично проверять каждого входящего и выходящего. Дед Игнат посмотрел на нас, буркнул нечто одобрительное — мол, вот же придумали, шастать, нет бы в деревне сидеть, — и махнул рукой: мол, проезжайте.

Я ехал первым. Новый плащ сидел ладно — кожа уже немного обмялась и перестала поскрипывать при каждом движении. Лепажи привычно лежали в кобурах на бёдрах, терцероль приятно оттягивал нагрудный карман, а за спиной висела новая, но уже опробованная в деле двустволка. Шляпа-боливар бросала приятную тень на лицо, прикрывая от солнца, и было мне так хорошо и привычно, словно я так и ходил всю жизнь. Надо будет Сабурову хоть спасибо сказать, что ли…

Петри ехал за мной на своей смирной кобылке, которая, впрочем, за последние дни слегка ожила — то ли отъелась, то ли просто привыкла. Одет он был по-охотничьему, в свой обычный потёртый кафтан, перетянутый кушаком, за спиной висела фузея. А вот к седлу в длинном кожаном чехле были приторочены лук и колчан со стрелами.

Я покосился на лук и поморщился, но промолчал.

Глупо лишать охотника привычного оружия только потому, что считаешь его устаревшим. Я слишком хорошо помнил, как Петри обращался с луком, и запрещать брать его с собой было бы непростительным идиотизмом. Фузея — дело хорошее, но когда против тебя такой лучник, как Петри, я бы задумался, на кого поставить. В общем, пусть таскает, что хочет, лишь бы толк был.

Некоторое время мы ехали молча. По сторонам от дороги ласково шумел майский лес. Деревья ещё не до конца оделись листвой, солнце пробивалось сквозь ветки и ложилось на дорогу пятнами. Буян шёл ровно и ходко — нести на себе всадника моему боевому коньку было приятнее и привычнее, чем уныло стоять на конюшне в компании беспородных деревенских кобыл.

— Барин, — подал голос Петри, когда мы миновали развилку и свернули на южную дорогу. — Позвольте полюбопытствовать, куда путь держим? Ерофеич сказал только, что нужно ехать и к вечеру обернёмся, а куда — не сказал.

— Он и не знает, — хмыкнул я. — Едем мы, можно сказать, в гости. Есть у нас сосед один, Козодоевым кличут, Михаилом Васильичем. Слышал, может?

— Слышал, — спокойно отозвался Петри. — Мужики поминали. По-разному… — он сделал многозначительную паузу.

— Вот именно, что по-разному. Очень неоднозначный, стало быть, человечек. У меня перед ним должок образовался, надо бы вернуть. И чем скорее — тем лучше. А то не из тех он людей, перед которыми в долгу стоит ходить.

Я сказал это с таким выражением лица, что Петри посмотрел на меня внимательнее обычного. Помолчал немного, потом коротко спросил:

— Мы ждём неприятностей?

Я пожал плечами.

— Вообще — нет. Козодоев — человек расчётливый, в открытую пакостить не станет. Но ты, как с лошадьми останешься, от них не отходи. Мало ли что…

Не то чтобы я думал, что Козодоев устроит какие-то козни. Но доверять людям я в последнее время разучился. Так жить спокойнее. Когда от каждого ждёшь подвоха, не пропустишь его от того, кто и правда злое задумал.

Да и история с лицензией на порох не добавляла доверия. В общем, я нынче был склонен готовиться к самому плохому исходу в любой ситуации, и, думается мне — не зря.

Петри серьёзно кивнул.

Ещё пару вёрст мы молчали, а потом я решился.

— Есть ещё кое-что. Завтра или послезавтра я собираюсь поехать в дальний дозор с Сабуровым. Охотник на нежить, отставной офицер, ты видел его. У него вольная ватага в найме, и я теперь в ней тоже вроде как состою. Поедешь со мной? Денщиком.

Петри повернулся ко мне.

— А почему вы спрашиваете, барин? — удивился он. — Я человек подневольный. Скажете — поеду. Не скажете — продолжу лес валить да брёвна таскать.

— Спрашиваю, потому что неволить тебя в этом деле я не хочу, — мягко ответил я. — Мне нужен не столько денщик — хотя он тоже нужен, скрывать не буду, — сколько человек, на которого я могу рассчитывать. Который в случае чего прикроет и язык за зубами удержит. А если человека тащить против воли, толку от него не будет. Будет он только кручиниться, на судьбу жаловаться и работу из-под палки делать. А мне таких не надо, особенно в дозоре.

Петри помолчал, потом негромко хмыкнул.

— Нравится мне ваш подход, барин. И вы тоже нравитесь, скрывать не буду. Поеду с вами. Всё лучше, чем брёвна таскать. Я ж охотник, моё дело — в лесу пропадать да дичь выслеживать, а не плотником работать. Ну а здесь, — он чуть усмехнулся, — тоже дичь. Только мёртвая.

— Верно, — улыбнулся я.

— Ну, тем интереснее.

Я невольно хмыкнул. «Интереснее», ну-ну. Можно и так сказать, правда, это «интереснее» подразумевает вероятность быть сожранным, укушенным, разорванным или затоптанным… Но, кажется, Петри очень не хватает острых ощущений в деревне. Что ж. Дальний рейд должен обеспечить их. С лихвою.

— Ну, тогда как вернёмся — собирайся, — кивнул я. — Срок похода — недели две, может, и все три. Если чего не хватает, говори, не стесняйся.

— Да мне собраться — только подпоясаться, — Петри ухмыльнулся. — Меня так-то ничего и не держит. Ни жены, ни семьи… Надо будет — и на месяц можно.

Он задумался.

— А что до того, чего нужно… Для фузеи нужен порох, пули, капсюли. Сам-то я больше с луком, по старинке, мне с ним привычнее. А всё остальное в лесу добуду.

— Сделаем, — отозвался я. — А теперь давай-ка ускоримся, Петри. Очень хочется засветло обернуться.

Петри тронул кобылу, и та — впервые на моей памяти — прибавила шагу без длительных уговоров. Видимо, почуяла, что впереди не привычная тоска, а что-то поинтереснее.

* * *

С момента моего прошлого визита Язвищи не изменились. Тот же частокол из свежего леса, сторожевые вышечки, а за ними вились дымком и крыши большой деревни. Правда, сейчас вид Козодоевского имения уже не навевал на меня такую тоску. Ничего. Дайте срок — и Малое Днище не хуже будет. А то и лучше. Я уж постараюсь.

С вышечки нас окликнули, едва мы подъехали к воротам.

— Стой! Кто такие?

Бородатый мужик с мушкетом настороженно смотрел на нас сверху. Оно и понятно: двое верховых весьма странного вида. Один — в кожаном плаще и в шляпе, да до зубов вооружённый. Другой — и вовсе полуверец-сету с луком у седла. Не самая привычная картина для здешних мест.

— Помещик Дубравин к хозяину, — сказал я, задрав голову. — Из Малого Днища. Открывай.

Мужик всмотрелся, пожевал губами и крикнул вниз — то ли узнал, то ли решил, что лучше не связываться. Створки заскрипели и медленно поехали в стороны.

— Погодите здесь, барин, — мужик перегнулся через край. — Сейчас мальца к хозяину пошлю, доложить…

— Некогда мне ждать, — я тронул Буяна. — Дорогу знаю. Хочешь предупредить хозяина — пусть малец бежит быстрее.

Мужик окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на кобурах и двустволке, — и спорить не решился. Какой-то босоногий мальчишка сорвался с места и помчался к барскому дому так, что только пятки засверкали.

Мы с Петри поехали, не торопясь. Если в прошлый раз деревня Козодоева казалась мне каким-то недостижимым идеалом, то сейчас я смотрел на неё иначе. Да, чище и крепче моего Днища, но в целом — тот же уклад: бабы у колодца, мужики на дворах, куры, свиньи, запах навоза и свежей стружки. Ничего нового. На нас оглядывались, но без страха — козодоевские крестьяне были сыты и привычны к гостям.

У каменного забора барского дома мы спешились. Тут же подскочил конюх — ловкий, расторопный, в чистой рубахе, — и принял поводья. Я повернулся к Петри.

— Жди здесь. От лошадей не отходи.

Петри кивнул, поправил фузею за спиной и двинулся за конюхом. Я же сбил пыль с плаща, подоткнул шляпу и знакомой дорогой, среди скульптур и газонов, направился к крыльцу хозяйского дома.

Козодоев встречал меня на верхней ступеньке, и вид у него был — само радушие. Широкая улыбка, руки раскинуты в стороны, глаза приветливо щурятся… Глаза его, впрочем, как всегда, не улыбались — но к этому я привык. А теперь ещё и понимал, что именно плещется на их дне. Алчность. Жадность. Коварство…

— Александр Алексеевич! — голос помещика аж загудел, как из бочки. — Вот уж кого не ожидал увидеть! А мы тут как раз чай сели пить. Присоединитесь?

Он спустился на ступеньку, оглядел меня и крякнул.

— Ух, вот это у вас видок! Прямо не узнать! Неужто Сабуров вас затащил в ряды своих головорезов? Или решили на большую дорогу податься?

Последнее было подано с улыбкой, как шутка. Я улыбнулся, но шутка мне не понравилась. Козодоев, кажется, это прочувствовал и моментально сменил тему.

— Да что же мы стоим, Александр Алексеевич? Пойдёмте, пойдёмте! Ох, как Варенька обрадуется! Всё время о вас вспоминает, не поверите!

— Вы уж извините, Михаил Васильевич, — я снял шляпу и шагнул через порог, — да только некогда мне чаи гонять. Я к вам на минутку буквально, по делу. Уделите?

Козодоев смерил меня цепким взглядом. Улыбка не исчезла, но будто подёрнулась инеем — чуть застыла и потускнела.

— Ну, ежели по делу, — он пожал плечами и повернулся к двери, — тогда извольте в кабинет. Дела, как вы помните, я веду там.

Мы вошли в дом, прошли через знакомый коридор и вошли в столовую.

За столом, заставленным чашками, вазочками с вареньем и блюдцами с печеньем, сидела Варенька. Светлые волосы барышни были распущены по плечам, одета она была в простое домашнее платье, а на губах блуждала рассеянная улыбка. Рядом суетилась служанка в накрахмаленном переднике, подливая чай.

А напротив Вареньки, в кресле с чашкой в руке и видом, будто он здесь самый желанный гость, сидел молодой Краснов.

Вот это встреча!

Краснов заметил меня и едва не поперхнулся чаем. Чашка, сжимаемая тонкими пальцами, дрогнула, и я увидел, как на лице его последовательно меняют друг друга узнавание, ужас и мучительное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Щёки молодого человека, оправдывая фамилию, залились густой краской. Он дёрнулся — не то чтобы вскочить, не то чтобы нырнуть под стол — и замер в каком-то промежуточном положении, вцепившись свободной рукой в подлокотник.

Варенька подняла голову — и расцвела.

— Ооо, Александр Алексеевич! — девица привстала, и глаза её заблестели. — Я вас так сразу и не узнала! Вот это вид у вас! А вам очень идёт… Вы такой… — она запнулась, подбирая слово, и закончила едва ли не с придыханием: — Опасный!

— Только для тех, кто не входит в круг моих близких знакомых, Варвара Михайловна, — я улыбнулся ей, но взгляд мой был направлен на Краснова. — Ну, скажем, для тех, кто, не уследив за языком своим поганым и получив по заслугам, с папенькой за ручку к исправнику бежит жаловаться. Для таких — да, пожалуй, опасный. Для всех остальных — совершенно безобиден, — я улыбнулся, но в улыбке моей сквозил холод.

Варенька прыснула, прикрыв рот ладонью, а Краснов побагровел так, что я испугался, не хватит ли его удар. Рот его открылся и снова закрылся, как в пантомиме, но что-либо ответить он не осмелился. Трезвый Краснов был куда тише пьяного. Должен сказать, что таким он мне нравился куда больше — если слово «нравился» вообще было применимо к этому человеку.

Козодоев, стоявший в дверях, перевёл взгляд с меня на Краснова — и чуть приподнял бровь. Видимо, об инциденте с исправником он был не в курсе и сейчас занёс его в свой мысленный гроссбух.

— А вы к нам надолго, Александр Алексеевич? — Варенька смотрела на меня, и в голосе её прорезалась та хрипотца, от которой у меня в прошлый раз что-то дёрнулось в груди. Да и в этот, чего врать, тоже. — Составите компанию? Чайку? Или, быть может, чего покрепче?

— Варвара Михайловна, не рвите мне сердце, — я приложил руку к груди. — С вами бы я и чайку, и чего покрепче…

Краснов на этих словах побагровел, но не издал ни звука — как монах, давший обет молчания.

— … но, к сожалению, меня к вам привели дела. И времени у меня нет абсолютно, нижайше прошу извинить.

— Жаль, — сказала Варенька, и я готов был поклясться, что она это сказала искренне.

— Пойдёмте же, Александр Алексеевич, — Козодоев чуть повысил голос, стараясь скрыть нетерпение. — Мне не терпится услышать, что у вас за дело такое, ради которого вы готовы манкировать компанией Варвары Михайловны.

Я кивнул, отвесил Вареньке лёгкий полупоклон, на который она ответила улыбкой, от которой Краснов чуть окончательно не закипел, и пошёл следом за Козодоевым.

Кабинет с моего прошлого визита не изменился. Книги, карта губернии на стене с карандашными пометками, стол тёмного дерева, два кресла — всё строго и по-деловому, без вычурных позолот и пастушек. Единственное честное место в этом доме.

Возможно — честнее своего хозяина.

Козодоев привычно развалился в кресле за столом и полез в ящик.

— Сигару, Александр Алексеевич?

— Нет, благодарю.

Я остался стоять у двери, держа шляпу в руке, и по лицу моему, видимо, было понятно, что чай и сигары мне без надобности. Козодоев пожал плечами, невозмутимо выбрал сигару и принялся неторопливо обрезать её маленькими серебряными ножницами.

— Ну, тогда поведайте, какое же дело вас ко мне привело? — он поднёс сигару к свече и затянулся. Слишком глубоко, как и в прошлый раз. — Ещё сера нужна? В долг, полагаю?

Он выпустил дым, покашлял и продолжил, не дожидаясь ответа:

— Или просто денег ссудить? Понимаю, конечно… О вас вся округа гудит: от орды отбились, деревню отстояли — небось, на восстановление средства нужны серьёзные. Я же с радостью, Александр Алексеевич, по-соседски! Вот только дружба дружбой, а денежки, как говорится, врозь. Вернуть придётся с процентиком, сами понимаете. Ну, так сколько нужно? Назовите сумму!

Я слушал этот монолог, и с каждым словом помещика злость, которую я давил в себе всю дорогу, подступала на ещё один вершок. Я медленно закипал, а Козодоев продолжал что-то щебетать.

Лживо-радушный монолог прервал звон кошеля, упавшего на дубовую столешницу.

Козодоев осёкся. Посмотрел на кошель, потом перевёл взгляд на меня.

— Возвращаю долг, — сказал я. — За серу.

Козодоев молчал.

— Я навёл справки в Порхове. Пуд серы стоит одиннадцать рублей. В мешке, что вы мне передали, было три пуда. То есть на тридцать три рубля. Здесь — тридцать пять. Я, правда, не уточнил, серебром вы считали или ассигнациями, а возвращаться и переспрашивать было некогда, потому — серебро.

Козодоев продолжал молчать и пристально смотреть на меня.

— Скажите, что мы в расчёте, и я поеду, — закончил я. — Если, конечно, я ничего не должен за бочонок пороха, который вы мне пожаловали в прошлый приезд. Если должен — назовите цену. Прямо сейчас.

Козодоев откинулся в кресле. Сигара тлела в его пальцах, и дымок поднимался к потолку ровной серой нитью. Лицо его не изменилось — всё та же улыбка, те же прищуренные глаза, — но что-то в его голове снова пришло в движение, как шестерёнки в часовом механизме.

— Александр Алексеевич, — сказал он, и голос его стал мягче и вкрадчивее. — Я не понимаю вашего неприязненного тона. Я-то думал, что мы компаньоны, что у нас впереди большое будущее…

— Боюсь, Михаил Васильевич, — бесцеремонно перебил его я, — что ваше большое будущее имеет мало общего с моим настоящим. Мне, знаете ли, на каторгу за торговлю порохом без лицензии не очень хочется.

Козодоев замер и едва не выронил сигару. Глаза его метнулись к двери, и всё радушие слетело с него, как шелуха.

— Ты чего орёшь? — зашипел он, подавшись вперёд. — Нашёл о чём кричать! Тише не можешь? Даже у стен уши бывают!

Я усмехнулся.

— Что-то в прошлый раз, когда вы мне расписывали выгоды совместного предприятия, о тех ушах не беспокоились, Михаил Васильевич.

— Я расписывал? — Козодоев ткнул в меня сигарой. — Вообще-то, это ты пришёл ко мне просить об одолжении! Ты! И я тебе его оказал! И готов оказывать дальше! Если, конечно, перестанешь быть благородным дураком и посмотришь на ситуацию здраво, — продолжал Козодоев. — Лицензия — это для крупных производств. Для заводов. А десяток-другой пудов пороха погоды не сделают. Щукин — напыщенный индюк, носу не кажущий дальше Порхова. А если я ему скажу — он о существовании твоего Нижнего Донца…

— Малого Днища, — не задумываясь, поправил я.

— Да хоть Гажьих Сопок! — рыкнул Козодоев и ударил кулаком по столешнице.

— Ежели я скажу — он о твоей деревне вообще позабудет. А мы с тобой будем торговать и богатеть. Об этом подумай, прежде чем нос задирать!

Сигарный дым повис между нами, как занавес. Козодоев сидел в кресле, грузный, красный, с бычьей шеей, и смотрел на меня снизу вверх — а казалось, что сверху вниз. Так он, видимо, смотрел на всех, кто оказывался перед ним в этом кабинете. И большинство, надо полагать, опускали глаза.

— Я уже подумал, — сказал я. — И решил, что предпочту зарабатывать деньги честно и ни от кого не скрываясь.

— Рыская за мертвяками по оврагам? — Козодоев снова едва не зашипел. — Да ты хоть понимаешь, чего тебе предлагают, мальчишка? А главное — кто?

— Прекрасно понимаю. — Злость, которую я давил всю дорогу, наконец нашла выход, и я перестал её сдерживать, выплеснув наружу. — Я понимаю, что меня хочет использовать и подставить местный помещик, возомнивший себя пупом земли оттого, что ссуживает местным чиновничкам деньги под процент. Вот только он не понимает, что это по здешним меркам он большая шишка. А по столичным он — не более чем скряга-лавочник, торгующий из-под прилавка.

Козодоев побагровел. Его глаза налились кровью, а жилы на бычьей шее вздулись.

— Ты что… — голос его стал сиплым, утробным. — Ты… Да ты… Ведьмин выкормыш! — выдал он наконец, — и будто сам испугался того, что сказал.

На миг мне показалось, что я весь превратился в камень. Я сделал шаг вперёд, а рука, будто сама по себе, легла на рукоять сабли.

— А ну-ка повтори, жаба, — процедил я, и собственный голос показался мне чужим — так много в нём было злобы и ярости. — Повтори — и я отстригу твою тупую голову прямо здесь!

Козодоев посмотрел на меня, окончательно осознал, что ляпнул и втянул голову в шею. Краска схлынула с лица, оставив серую нездоровую белизну, а щёки затряслись.

Повторить оскорбление он, конечно же, не решился.

Я убрал руку с сабли.

— Впредь советую думать, что говорите, Михаил Васильевич, — голос мой выровнялся, и я снова перешёл на «вы», а Козодоев дёрнулся, как от пощёчины. — А то, не ровён час, сболтнёте что-нибудь подобное при свидетелях. И оскорбление придётся смывать кровью. А кровь пускать я, как вы уже могли удостовериться, умею. И далеко не всегда за дурной язык удаётся заплатить лишь кончиком уха.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Ты об этом ещё пожалеешь, щенок, — прошипел Козодоев мне в спину.

Я предпочёл сделать вид, что не услышал — потому как опасался не удержать себя в руках на этот раз. А убивать помещика без свидетелей за закрытыми дверьми кабинета — дурная примета. К каторге, говорят.

Но своего момента я обязательно дождусь.

Как мне ни хотелось изо всех сил хлопнуть дверью, доставлять такого удовольствия Козодоеву я не стал. Аккуратно взявшись за ручку, я прикрыл её за собой, выпрямился и зашагал по коридору к выходу.