Глава 14

С учений Герберт вернулся значительно раньше, и можно даже сказать — прямиком в лекарское крыло, в родную тридцать пятую палату. А попал он туда не потому, что на задании преодолел ползком десять километров и обессилел. И не потому, что с расчетом угодил в плен к противнику и прошел серию легких пыток. И совсем не потому, что Графитовые за считаные часы справились с задачей; пытки пытками, а выкрасть муляж с секретом Дао-дво все-таки сумел. И уж точно в стационаре многоликого не были виноваты ни жаброги, ни тренер, устроивший победителям трехдневную муштровку. Нет! Метаморф младшей ветви рода Дао-дво попал к целителям только из-за одной глупой, малолетней и пугливой до безобразия причины — Намины Сумеречной.

Час перелета на собственных крыльях, столько же ушло на ожидание поезда и восстановление сил, и еще три часа под мерный стук колес внутри темного и холодного купе. Он прибыл в столицу на рассвете, уставший, невыспавшийся, но неустанно подбадриваемый кукой. Именно благодаря неунывающей тварьке многоликий, добравшись до ближайшего капища, переместился в центральное здание родной альма-матер. И удивительное чувство упрямства под названием «Если не дойду, то доползу» накрыло его с головой.

— Где она? — строго спросил Гер у теневой, но ответа не дождался. Сумеречная выскочила на него из-за поворота, чуть не сбив с ног.

— Простите, кадет, не заметила! — И, придерживая подол ночнушки, помчалась дальше по коридору.

— Не понял… — Он обернулся, глядя ей вослед. — Это что такое?

— Видимо, пришло озарение, — прошептала кука, — у нее последние трое суток одни лишь эксперименты в голове. — Вот и…

— Намина! — рявкнул метаморф, но окрик потонул в словах бегущих за девушкой смертников.

— Сумерька, подожди…

— Не торопись ты так… — В коридоре объявился полуодетый капитан команды запасных, босой, в халате и пижамных штанах.

— Никуда он от тебя не сбежит! — заверил следующий за ним еще менее одетый Кардинал и, хватаясь за бок под расстегнутой рубашкой, прошептал: — Я это точно знаю.

— Что знаешь? — спросил Гер, бросая сумку на пол и сжимая кулаки. Общий вид безобразия и смертников его нисколько не радовал, и, нет сомнений, всей тройке придется сделать новый втык.

— О! Дао-дво… — Парни остановились.

— Ты почему вернулся? — воскликнул Бруг и, схватившись за подоконник, согнулся пополам, со свистом втягивая воздух. — Неужели… сборы… закончились раньше времени?

— Дя! — похвасталась кука.

— Значит, дух не врал? — удивился Равэсс, плотнее запахивая халат и завязывая пояс. — Выиграли красные…

— Графитовые, — с высоты своего положения заявила теневая. — И это тоже мы!

— А! — протянул Его Высочество и в волнении покосился на коридор, где скрылась девчонка. — Что ж, поздравляем и, извини, спешим. — А затем уже задыхающемуся оборотню: — Тугго, не отставай.

— Да бегу я, бегу…

Герберт решительно последовал за ними, но очень скоро замедлился, а затем и вовсе остановился и, едва не упав, уперся в стену кулаком. Его силы были на исходе, а вот желание воздать за глупость сероглазой поганке, наоборот, росло. Последние вспышки, так щедро дарованные испугом безголовой Сумеречной, напоминали о себе тупой болью в ребрах и общей слабостью. Метаморф уже не ощущал своего резерва, но и отступать не собирался. Он через браслет забросил свою сумку в комнату и сделал еще три шага по коридору, стараясь не обращать внимания на тварьку, которая с тревогой заглядывала в его лицо.

— Кука, убери уши, я не вижу, куда иду.

Она послушно убрала и робко предложила:

— Хозь-зяин, а давай отложим наш визит.

— Нет.

— Ты не в форме.

— Нет.

— К тому же голоден, взъерошен и устал, — продолжила она, словно бы не слыша.

— Нет, я сказал! Заткнись…

— И даже Севой-я не позволишь позвать, чтобы он тебь-бя переместил? — И не дождавшись ответа, заявила: — Нет, так нет. Ну, и ладно! Сам ползи оставшуюсь-ся сотню метров.

И нежить исчезла, а метаморф с опозданием понял, к чему она вела.

— Кука, — позвал он, уже ни на что не надеясь и мысленно решая, на каком окне проспит до начала занятий. Как вдруг услышал шепоток у второго уха.

— А назови мень-ня симпать-тяшкой, и я вернусь.

— Я-я… — привалился плечом к стене и застыл.

— Дя-я-я-я! — протянула лопоухая ехидина. — И ты в таком состоянии хотел еще куда-то идти? Недальновидно, хозь-зяин, совсем.

— Духа, — оборвал ее Герберт, — позови.

— Легко! Но при одном условии: когда мень-ня на обед позовут, пойдем вместе. — И по-деловому: — Вижу, ничего сказать уже не можешь. Будем считать, что это было дя. — И как завопит: — Сево-о-о-о-ой!

Минуты не прошло, как многоликий провалился в приемную декана. И не куда-нибудь, а на одно не совсем свободное кресло. Несколько мгновений он был стопроцентно уверен в том, что спит и комната, освещенная луной, ему мерещится. Бруг и Равэсс, как солдаты на посту, стоят у двери, ведущей в коридор, горец и Сули застыли у входа в кабинет декана, словно защитники на страже собственности академии. Впереди из угла в угол ходит Сумеречная, а в центре, в кресле он, Гер. И тут явно что-то не то происходит.

— Так… побить не могу, — призналась девчонка и обернулась к парням, — рука не поднимется. Не настаивайте. А пощечины, — продолжила она так, словно бы отвечала на ранее предложенное, — давать не за что. К проклятьям у него иммунитет, к ругани тоже… И не смотрите с укором, это не мною проверено, а отцом.

Высочество хмыкнул, и Сумеречная кивнула.

— Да-да, за свои проделки он нагоняи получал не только от меня, но еще и от папы. А впрочем. — Она поскребла нахмуренный лоб и задумалась на мгновение. — После пары нравоучений главы нашей семьи он уже научился под горячую руку не попадать. А я оскорбления на нем не практиковала никогда. Так что… это будет если не шоком, то в новинку!

Хлопнув в ладоши, она развернулась к креслу и, целясь пальцем в Гера, заявила:

— Ты тупое ничтожество! Маленькая серая гадость! С бараньим упрямством, хозяйскими замашками и непомерным самомнением.

Услышав ее обличительную речь, метаморф улыбнулся и голову подпер кулаком. Сколько нового он узнал о себе. Хотя нет, вернее сказать, сколько всего забытого вспомнил. Когда он был мал и абсолютно некрепок, Даррей и Макфарр частенько позволяли себе грубость. Вначале физическую, пока он не научился давать сдачи… с процентами, а затем и словесную. Правда, и в этом они мастерами были недолго, Герберт в моральных издевках также преуспел. Кое-что приятно даже мысленно воссоздать, поражение кузенов и собственный безграничный триумф…

Из в приятных сердцу видений его вырвали звенящие злостью слова безобразия:

— … тупоголовый бабник и доморощенный фетишист!

С первым утверждением спорить трудно — были памятные времена, когда Гер бесшабашно влюблялся в девчонок Со вторым же он и в мыслях соглашаться не спешил, пусть и хранил до сих пор множество женских вещичек с тех радужных времен.

— Вообразивший себя невесть кем, — все больше распалялась Сумеречная, — и это при том, что живешь на отшибе и поглощаешь объедки с хозяйского стола!

А вот это заявление царапнуло нехило, и почему-то не только душу, но и по спине. Он никогда не считал себя обиженным на судьбу и не просил имущих о помощи, но осознание собственной несостоятельности его временами все еще бесило.

— Ты это мне?! — Вопрос был риторическим. Кому еще? Если она, пусть и зажмурившись, но указывает на кресло, из которого метаморф так и не поднялся…

Девчонка не ответила, а остальные даже не заметили его, Герберта Дао-дво, лучшего кадета академии, лучшего разведчика на всем потоке, лучшего в чем бы то ни было, везде. Злость поднялась вопреки опустевшему резерву, а вместе с ней и сила. Присутствуй здесь Тагаш или отец, они бы аплодировали стоя, но только не эти зрители…

И, словно бы отвечая на его вопрос, Сумеречная звонко заявила:

— Утрись, безродный заморыш! Ты никто и ничто.

Руки многоликого непроизвольно сжались в кулаки, в голове потемнело, а в спину словно бы впились мелкие когти и клыки.

— Ты рожден в усладу другим! — вещало человеческое безобразие, явно не ценящее собственную жизнь. — И умрешь по той же причине — на радость другим, из-за чужой прихоти.

— Плевать, — процедил многоликий. К этому его, как и других, морально готовили в разведке не раз и не два.

— Ты ничего и никогда не добьешься! Сгниешь в небытии, оставив хладный труп на погребение. И никто не вспомнит о тебе.

Повисла тишина, мрачная и звенящая. Он еле сдерживался, чтобы этой человечке шею не свернуть, а она распахнула зажмуренные до сих пор глаза и вопросила:

— Гирби, ты слышишь ме… — В следующее мгновение ее брови поползли вверх, а рот приоткрылся. Натурально отобразив удивление, она протянула: — Ге-е-е-рберт? — Затем с ужасом глянула на кресло и вопросила: — А какого ляда ты тут сидишь? Где лемур? Ты сел на него? Ты… Милостивый боже, ты раздавил моего питомца! Ты… завалил эксперимент. — И с едва сдерживаемой злостью: — Немедленно вставай!

— Убью!

Он поднялся, да так, что зараза, возомнившая себя судьей, оказалась за шею пришпиленной к стенке. Правда, первоначально многоликому пришлось порвать полог, но какая это мелочь в сравнении с пусть и слабым, но все же чувством отмщения. Как оказалось, центр комнаты от остального пространства до сих пор отделяла магическая преграда, искажающая звук и свет, а значит, почти непроницаемая для стоящих по ту сторону. Что ж, если поведение остальных полог и оправдывал, то слова поганки — никак.

И в эти сладкие мгновения ничто не могло отвлечь Герберта от ошарашенного выражения на лице так называемой невесты; ни слова смертников, ни шипящее предупреждение декана, ни обещание Сули убить и нарезать на куски, если он не отпустит девчонку. И он бы долго наслаждался мнимым триумфом, не шепни эта гадость всего три слова:

— Наконец-то он рассвирепел!

Все было бы понятнее, не смотри она Геру через плечо.

— Что? — вопросил он, рыча.

— Тихо! — шикнула нетерпеливо. — Продолжай держать меня у стены. — И словно бы сама себе: — Милостивый боже, кто ж знал, что его разозлить можешь только ты.

— Кого? — Метаморф решил обернуться, но малявка ему не позволила. За подбородок ухватила и хрипит, все так же не поднимая на многоликого глаз:

— Можешь нагрубить, позволяю. Можешь порычать, только не молчи. И вот еще… синяков не наставь. Как целитель, я сама себя лечить не умею.

— Да ты издеваешься?!

— Молодец. Хорошая интонация! — произносит девчонка, все так же глядя расфокусированным взглядом куда-то над его плечом. — А теперь встряхни меня, только аккуратно, и сообщи о том, что убьешь…

— Таррах! Что происходит?

Прищурился и понял, что взгляд ее не совсем адекватный, лихорадочный. Дрожит человечка, из его хватки не вырывается, кожа холодная, а губы пунцовые, и она их вот-вот искусает от возбуждения в кровь. И страшная догадка его распалила.

— Ты что, дурмана напилась? — взревел он и встряхнул девчонку. Чтобы хоть чуть-чуть привести ее в себя. — Сумеречная, твою ж мать! Сдурела?

— Так держать, — шепчет эта уникалка и напоказ кривится от боли. — А теперь скажи что-нибудь про то, как будешь меня убивать и…

— Да, голыми руками! — яростно пообещал свирепеющий Гер, отшатнувшись от ненормальной. — Вначале по заднице отхлестаю, а потом придушу!

— Замечательно! — восклицает мерзавка.

— Да чтоб тебя! — ругнулся Дао-дво и, схватив малявку за руку, потащил к идиотам, опекавшим ее. Если его предположение окажется правдой, если она действительно дурман пьет, смертники поседеют и посинеют несколько раз, не дожидаясь игр. — А теперь говори, живо, кто из этих трупов тебе дурь дал. Ну?!

— А… — попытался вступиться за нее Его Высочество и указал назад.

На этот раз Гер все-таки обернулся и только поэтому успел увернуться от лапы зверя, решившего снести ему голову. Миг, и девчонка за спиной, еще одно мгновение, и уже метаморф наносит удар озверевшему… Чему озверевшему, он так и не понял, но сразу осознал, что тварь двигается не хуже шипастого пса, почти незаметно. Если бы не ее надсадное дыхание, многоликий давно простился бы с жизнью, вначале с первой, а затем и с последней, второй. Он еще раз увернулся от лапы и нанес удар в корпус монстра, как оказалось, покрытого шерстью. Затем уклонился от пасти и нанес второй удар уже в горло.

Зверь захрипел. А Герберт подметил, что шерсть у неизвестного серая, знакомая до боли, и он где-то такую уже видел и, более того, хотел содрать. Затем воспоминания наложились на недавние слова Сумеречной и… Момент понимания не только ошеломил, но и испортил защиту многоликого, и полосатый хвост твари, обвившись вокруг ног, лишил его опоры.

— Не-е-ет! — закричал кто-то истошно.

Нехило приложившись головой об пол, затем об потолок, и вновь… а впрочем, какая разница обо что — серию вышибающих дух столкновений с плоскостями завершила пасть, вцепившаяся в его плечо. И голос, который только что требовал: «Брось его, брось!», вдруг завопил:

— Гирби, фу!

Будь резерв разведчика полон, он бы выкрутился легко, ну или почти легко. А так оставалось лишь перекрыть этому чудовищу воздух, что Гер и сделал, руками сжав расширенные ноздри. Ошалелый взгляд желтых круглых глаз подтвердил правильность поступка, а проклятье, прозвучавшее в тот же миг, подтвердило и его своевременность.

Зверь задрожал от разрывающего его воздушного потока и звучно лопнул через миг.

* * *

Третий мужчина, спасенный мной, третья клятва и рыжий, истекающий кровью на полу. Это утро было богатым на происшествия, так что даже страшно представить, что принесет мне день. Я лишилась друга, чуть не лишилась фиктивного жениха и временно потеряла способность говорить. Отзывая лемура, вначале охрипла, затем осипла, а после… Уму непостижимо, как Дао-дво услышал мою просьбу и зажал зверю нос, но еще удивительнее, как мне удалось активировать проклятье. Я же сипела почти, и вот сейчас безголосая ничем не могу помочь Герберту.

— Не волнуйся, — шепнул мне Равэсс и одобрительно похлопал по плечу, — он быстро на ноги встанет.

Быстро не получится, я это видела невооруженным глазом. Рыжий настолько ослаб, что даже кука не ощутила опасности, грозящей ему, и на помощь не ринулась. И стоило о ней подумать, как теневая появилась на моем плече, зевнула.

— А вы уже все? — оглянулась вокруг, увидела обрывки шкуры и пропела: — Ой, шикарненько, сейчас и договоримсь-ся про обед. А где хозь-зя-йик… — И теневая всем тельцем вздрогнула. Ее взгляд упал на Дао-дво, коего парни аккуратно подняли магической сетью, пока Довар Горран открывал портал в палату.

— Ой, ей! Как же так, как же… без резерва совсем. У-у-у-у! Хозь-зяин, родненький! — Нежить незамедлительно переместилась к метаморфу и, прижав уши к его груди, тихо всхлипнула: — Продержись, хороший мой, до обеда, и Наминочка тебя на ноги поднимет. — И смотрит на меня в ожидании ответа. — Дя?

Я молча указала на горло.

— Понь-няла, понь-няла, — пролепетала кука и исчезла вслед за рыжим, кадетами и деканом в черном, как ночь, пространственном провале.

Устало потерла лицо и присела в ближайшее кресло. А в соседнем с ним оказалась Сули.

— Знаешь, Намина, — начала она, отрешенно глядя на стену, — я, конечно, предполагала увидеть нечто особенное, когда ты проникла в приемную и подняла с кроватей декана и меня, но чтобы такое…

«Извините», — прошептала одними губами.

— Нет, нет, нет! За это я спасибо сказать должна. — Она взяла мою руку в свою и мягко сжала. Милостивый боже, какое счастье, что я и сплю в перчатках! — Во-первых, подтвердилась моя догадка о скрытых потенциалах многоликого племени, во-вторых, я наконец-то увидела, до какой точности Гер отточил свои навыки, и в-третьих, со времен войны я уже и забыла, как выглядят боевые лирросы. А тут такой образец!

Она даже присвистнула, а мое крайнее удивление заметила лишь через минуту и пояснила:

— Лирросы смущают? — Я кивнула. — Ну, маленькими они выглядят как обычные лемуры, а вот когда созреют для тренировок…

Наверное, мой взгляд стал под стать воплю, прозвучавшему в голове: «Да, как же так! Да мне его Октован Кворг подарил! Да как он мог вручить мне боевое чудовище и не сказать ни слова?!»

— А чему ты удивляешься? — улыбнулась генерал. — Это же очевидно. Вспомни жаброга — высшая нежить, ядовит, силен, быстр и очень опасен, или спрута — огромен, озлоблен, плотояден, и вот теперь твой лемур… Милый нежный зверек с очаровательными глазами? — произнесла она и усмехнулась. — Нет-нет… император знал, какое создание дарить и кому. Предвидел многое.

Я криво улыбнулась и поднялась, а она, словно бы не видя, что собеседник уходит, продолжила говорить:

— Но лично для меня остаются загадкой целых три момента. Как Октован заключил лирроса в малую форму? Как скоро здесь появится Авур? И… — понизив голос, она доверительно прошептала: — Когда же я получу его клык?

— Не клык, а челюсть, и в самое ближайшее время, — ответил ей горец, неожиданно объявившийся в приемной. И уже мне декан Горран сказал: — Намина, идти можете? Нет. Хорошо, я вас провожу.

В следующий раз я проснулась значительно позже полудня, со странным ощущением, что на меня кто-то смотрит. Открываю глаза, поднимаю руку и вижу: на ней сидит теневая, точь-в-точь как Гирби, которого у меня больше нет. Волна сожаления и грусти накатила ни с того ни с сего, я едва удержала себя от горестного всхлипа.

— Проснулась наконец! — обрадовалась нежить и потребовала: — Вставай, умывайсь-ся, одевайсь-ся, подскрепль-ляйсь-ся… И пойдем!

— Куда? — с радостью отметила, что голос хоть и сипит, но все же есть.

— В лекарское крыло.

— Зачем? — не поняла я.

— Спасать хозь-зяина, — заявила теневая и добавила тихо: — Пока живой! А то от наглых бестий ему спасу нет.

В это мгновение я искренне посчитала, что рыжему плохо. С максимально возможной скоростью собралась и покинула комнату Кудряшки, по стеночке, правда — в смысле, придерживаясь стеночки, ну да ничего. Ради спасения чужой души простые люди и не на такое способны. Столкнувшись с удивленным Равэсс у выхода из общежития, попросила себя проводить вначале в палату к Герберту, а затем и в мою комнату. — Ведь нехорошо теснить Олли, если сама она уже в норме.

— Да, — метаморф улыбнулся, — она в полном порядке. Летает.

— Странно. — Я удивилась не на шутку, потому что, помогая ей вчера, смогла поделиться лишь крохой энергии. С таким запасом оборотница перевоплотиться никак не могла.

— На Бруте летает, — понял мое замешательство принц. — Она съела весь завтрак, вот Кардинал и отрабатывает.

Мы уже шли по галерее, отделяющей общежития от основных зданий академии, когда я услышала смех, довольный, заразительный, и голос, искренне требующий: «Еще! Сильнее!» — а следом укоризненное, но все так же через смех: «Бруг, не трусь. Мне не будет больно…» В ответ неразборчивое бурчание, и опять голос Олли Крэбасс: «Нет, потому что я не упаду!»

После этих восклицаний, да и слов принца лично у меня было два предположения относительно характера ее полетов. Бруг катает ее на себе в образе дракона, или они легко перешли из дружеских отношений в более близкие. Памятуя о том, что Кардинал разбитых сердец застрял в обороте и летать не в силах, я предположила самое банальное, но оказалась не права.

Едва мы завернули за угол, Его Высочество хмыкнул, а я остановилась, с удивлением глядя на парк, где у самого большого дерева обосновалась знакомая парочка.

— Выше! — требовала довольная Олли и взлетала на качелях вверх, а затем так же стремительно возвращалась в руки оборотня и просила: — Еще!

И изрядно уставший Бруг молча слушался, вновь посылая в небо подпрыгивающую от нетерпения и радости Крэбасс.

— Юх-ху! — Радостное восклицание отразилось от стен общежития, наполняя пространство довольным эхом, заглушающим тяжелый вздох красноглазого смертника.

— Еще немного, и Тугго растянется на траве, и вряд ли сам сможет подняться, — произнесла я.

— Думаю, именно этого она и добивается, драконы-оборотни, особенно драконессы, очень мстительные натуры, — хмыкнул Равэсс и повел меня дальше.

— И ты не хочешь вмешаться и спасти члена команды?

— М-м-м, нет. Видишь ли, я тоже придерживаюсь мнения, что чужие дневники читать нельзя. Так что… — он подмигнул, — оставим Кардинала на попечение Олли.

Странное решение. Именно так думала я ровно до тех пор, пока не вошла в коридор, ведущий к палате Дао-дво. Коридор, в котором с каждым шагом встречалось все больше цветочного мусора и девушек с пустыми корзинками, увядшими цветами, билетами на какое-то представление или иное увеселение. Накрашенные, разодетые по предсмертному писку моды и надушенные сверх меры. А ведь менее чем через десять минут они должны надеть мундиры и вернуться на пары. Часть из них уже уходила, другая часть только шла в направлении одной-единственной палаты — тридцать пятой.

— Не поняла. — Я остановилась, увидев очередь у знакомой двери. — Это что такое? — просипела удивленно.

— Приемный час. Девушки пришли навестить героя.

— Кого?

— О! Ты же не знаешь. На учениях с разгромным счетом победили Графитовые. А Гер — их капитан. — Магический гид Его Высочества засветился синим, и он, извинившись, отчалил, с заверением: — Я вернусь за тобой через двадцать минут. И, Сумерька, одна не уходи, потому что…

Почему именно мне одной по академии ходить нельзя, я не расслышала, будучи занятая куда более эмоциональной мыслью. Рыжий — свинья!

Вот, значит, для чего меня кука сторожила! Вот почему его следует в сжатые сроки на ноги поднять! Ради девчонок. И это называется: «спасу нет»?! Да уж, спасу нет… И я сломя голову летела на помощь, думала, метаморфу плохо, а он… Несчастный бедняжка не смеет показать свою слабость перед табуном посетительниц! А вот фиг ему, а не скорое восстановление!

Я по инерции сделала еще несколько шагов к строю посетительниц и развернулась, чтобы уйти. Как вдруг из стены над очередью высунулась голова лопоухой нежити, которая, завидев мое отступление, завопила:

— Стой! Стой, кому говорь-рят! Не бросай мень-ня. — И оказавшись на моем плече, возмутилась слезливо: — Ты дала слово. Дя.

На самом деле я тогда всего лишь кивнула, но забрать обещание у этой тварьки не смогла. Сказала лишь, что я, судя по очереди, не скоро дойду до больного рыжего.

— Глупость! — заверила она, потершись о мой подбородок. А в следующее мгновение обернулась мерзким кошмаром из чьего-то сна и, скользнув к двери в тридцать пятую палату, взвыла: — Все во-о-о-он! Прием окончен.

Кто-то послушно ушел, кто-то сбежал, а пара-тройка пульнули в нее проклятьем. Нежить съела их, не подавившись, и пообещала темных искусниц запомнить. И недалекие, напуганные предстоящей местью девчонки скрылись быстрее всех.

— А ты за мной! — скомандовала теневая и влетела в палату, где заявила громко: — Времь-мя вышло, вам пора… Хозь-зяин не забудет, — и ехидно: — Вы же всего лишь пь-пятидесь-сятай-я за этот час!

Я шла к больному, как палач на эшафот, сдержанная и сосредоточенная. У двери столкнулась с одной из тех красоток, что при мне уже навещали Дао-дво. Эта была та самая восхищенная подружка, что не любила радикальные меры. Темненькая, с рыжинкой в волосах и, как все пышные девушки, миленькая, если не брать в расчет характер.

— Целитель, прошу простить, не заметила, — заявила она, налетев на меня и отдавив ногу, и вышла из палаты с самой очаровательной улыбкой. Вот, зараза, мстит за то, что ее раньше времени выгнали.

— Так и быть, эту самолично провожу! — плотоядно улыбнулась теневая и исчезла.

Я посмотрела вниз и с досады чуть не скрипнула зубами, ибо туфельку мне пышка порвала. Но терпению моему пришел конец, когда довольный жизнью рыжий, гад и сволочь, поедающий явно не первое кулинарное творение и возлежащий под целым букетом из воздушных шариков, вдруг дернулся на кровати, усыпанной лепестками роз, закашлялся и просипел:

— Пришла меня добить?

Вроде бы простая фраза, но какая сила слова. В одно мгновение она уничтожила во мне целителя и возродила ведьму. Пусть я не доучилась в ведической школе, пусть не закончила обязательный для них колледж и не защитила диплома, но сила моей злости с толикой негодования достигла уровня высококвалифицированной черной вдовы.

— Да!

Дверь с грохотом хлопнула, окно зазвенело, шарики, так гармонирующие с рыжей шевелюрой больного, мелодично лопнули, разыграв первые аккорды похоронки, лепестки на кровати увяли, а торты и пирожные, оставшиеся на подносе, все до единого покрылись плесенью.

— Интересное начало. — Многоликий сощурил карие глазищи и сжал кулаки.

— Это конец… — ответила я надменно, потому что уже продумала, каким из разрешенных в академии проклятий шарахну по метаморфу, как откуплюсь от Нваг-нваг Севоя информацией и сколько дней из-за растраты сил в постели проведу. Как вдруг…

— Стой-ять! — взвизгнула не вовремя вернувшаяся кука, вцепилась лапками в мое плечо, зашептала: — Й-я не дль-ля этого тебь-бя приглашала.

— А ради чего? — нахмурился Дао-дво.

— Ради исцелений-я! — патетично заявила нежить и заглянула в мои глаза. — Ты ведь не уйдешь? Вспомнишь, сколько раз он вчера головой приложилсь-ся. И не будешь обижатьсь-ся на… — «на пристукнутого», догадалась я, но нежить оказалась более тактичной, — на больного и несчастного, дя?

— Теневая?! — возмутился многоликий.

— Не буду, — согласилась я.

— Уря-я-я! А поможешь мне его на ноги поднь-нять, дя?

— Да куда ей, недалекой, — хмыкнул многоликий, приподнимаясь на кровати. И прожигаемая взглядом карих глаз, я не смогла ни ответить тенюшке, ни кивнуть.

Все-таки нужно было по нему хоть чем-то шарахнуть.

— Ну, пожалуйста, ради маленькой мень-ня… — взвыла кука и пожаловалась, кончиком хвоста глазки вытирая: — Это же невозможно, лишь собственными силами от него девок гонь-нять и этих… смертников с темными помыслами. Й-я одна, а их толпа и все такие наглые… запрещенными прокль-лятьями бьют.

Активизировались, значит. И это понятно, Авур капитану команды имперских смертников дал неделю на вербовку Дао-дво. Время вышло, вот они и спешат. К тому же после моих выходных во дворце у королевской семьи могли появиться многочисленные вопросы. Напрямую задать не посмеют, академия закрытое учреждение, а вот повторно перепроверить информацию опытным путем — вполне.

Я кривовато улыбнулась теневой, просипела: «Что ж, симпатяшка, договорились», — и шагнула к многоликому.

— Сумеречная, стой! — вновь подал голос рассерженный рыжий. — Не подходи…

— Не снимай перчатки!

— Не трогай! А-а-а… — Он значительно побелел в лице, когда я коснулась раздробленной щиколотки.

— Твою ж, убери руку… — захрипел, дернув ногой, и застонал сквозь зубы от самолично вызванной болезненной волны.

— Не дергайся, — посоветовала я, а в ответ услышала…

— Убери руку, иначе я забуду о своем правиле!

— О каком, позволь узнать?

— Не бить женщин… — прохрипел он, зажмурившись. И вспомнилось мне, сколько раз эта благородная сволочь проявлял грубость по отношению ко мне, как за шею держал, как обещал отхлестать. Хладнокровно и мстительно подняла руку, чувствительно надавливая выше перелома. — Таррах! Намина… — взвыл Дао-дво, но не ударил.

— Ух, ты даже имя мое вспомнил. Какая радость, — съехидничала я, продолжая исцелять менее щадящими методами. — А как насчет того, чтобы извиниться?

— С чего вдруг? — выплюнул Герберт и закашлялся. — Ты мне пожизненно обязана!

— А, ну да, ну да. — Пальцами скользнула по его бедру и свободной ладонью накрыла менее травмированную руку многоликого, как-то совсем не хотелось получить по лицу в ходе дальнейшего его исцеления.

— Чт-то т-ты делаешь? — Сдавленный шепот и почти угроза, когда он заметил наложенное мной черное плетение. — Су-сумеречная, сними его. Сними немедленно, иначе пожалеешь…

Хотелось сказать, что я в любом случае пожалею, но тратить время на пустые слова не рискнула, поцелуем припала к его лбу.

— Ку-ку-ка, убери ей-о-о-о-о… — Его тихий рык быстро перешел в стон, а затем и вовсе затих.

И все-таки независимо от моей предосторожности после прочтения формулы восстановления его выгнуло дугой, как простого смертного. Всего лишь на доли секунд, но столь сильно, что сама я испугалась.

— Дао-дво? — стремительно натянув перчатки на руки, позвала его. — Герберт, ты как? Гер! Ау…

— Живой он. — Теневая уже сидела на груди многоликого, любовно прикасаясь лапами к мощной шее и плечам. — Просто без сознания-я.

— Паршиво, — прокомментировала я, оттянув веко бывшего болезного.

— Как раз наоборот, — заявила лопоухая нежить и подмигнула. — Когда нам й-явитьсь-ся на обед?

Об условии, стребованном с меня в момент молений на стеллаже в библиотеке, я вспомнила сразу, но не поняла значения слова «нам». Раньше решила бы, что она говорит о Гирби, а вот теперь…

— А ты придешь не одна? С другом?

— С хозь-зяином!

С рыжим?!

Вот это подстава. Да я же как представлю, что готовить буду для него, так неосознанно потянусь к отраве или к кислоте. А в краткие мгновения до начала их действия я в него вилку воткну или нож. Раз так десять. Или… Нет! Кастрюлю на голову надену и половником по ней постучу! А еще кипятком оболью и солью место ожога посыплю.

И с каждым мгновением эта идея становилась все привлекательнее и привлекательнее. Но затем я вспомнила, как он только что сдерживал собственный гнев и крик, и отмахнулась.

— Плохая идея. Мы просто поубиваем друг друга.

— Тогда поцелуй! — Какая малость, даже удивительно. Я наклонилась к лопоухой нежити с улыбкой, а она вдруг, ухом прикрывшись, добавляет смущенно: — Хозь-зяина поцелуй.

— Этого? — не веря в такой поворот, пальцем ткнула в метаморфа.

— Дя. Й-я с тебь-бя в любом случае обед стребую, а вот он врь-ряд ли. Жалко. — В моей голове пронеслось заковыристое ругательство принца. А эта, зараза теневая, уже корректирует просьбу: — Только не как покойника, а в губы.

— А смысл есть?

— Есть! — шепчет довольная. — И это… скорее, а то проснетсь-ся.

— Твою ж мать! — не сдержала я восклицания, потому что повторно видеть его в сознании в ближайший час мне не хотелось вовсе.

— Не ругайсь-ся, а выбирай, либо две секунды мучений здесь и сейчас, либо два часа завтра за обедом…

Сказав это, она исчезла.

А я по глупости согласилась на меньшее из зол, ведь Дао-дво скован моим плетением, частично обессилен. А даже если и проснется на краткий миг раньше, то непроницаемая дымка, наброшенная на него, скроет и меня, и мою глупость.

Вот наивная, совсем забыла о его реакциях разведчика, об их уровне и привычке Гера реагировать на скромные поползновения. Едва я коснулась горячих твердых губ, еще не совсем в поцелуе, а скорее в моменте приближения, как оказалась лежащей поверх метаморфа и крепко прижимаемой к его груди. И даже более, одна его рука тут же схватила меня за косу, надавливая на затылок, вторая перехватила поперек поясницы, уверенно расположившись наглой пятерней там, где заканчивается китель.

— Так-так, а вот и наш даритель, — произнес в мои губы довольный многоликий. Я дернулась, но он лишь надавил сильнее и прищурился, стараясь сквозь дымку разглядеть мое лицо. — А ты не только худышка с богатой фантазией, но еще и скромница.

Сжав зубы и губы, дернулась, чтобы освободиться, а он, как сволочь редкостная, произнес мою коронную присказку:

— Поздно-поздно, малыш, раньше прятаться нужно было.

Узнал!

И от накатившего ужаса я не то чтобы замерла, застыла, покрываясь морозным узором изнутри.

— И мерзлячка, — неправильно понял мою дрожь Дао-дво, бровь вскинул и вопросил с хрипотцой: — Или это от нетерпения?

Ага! Убить тебя хочу, сил нет!

Я постаралась медленно освободить руки, зажатые меж наших тел.

— Нетерпение, возбуждение, вожделение, — продолжил он выбирать наилучшее из определений и, почувствовав мое движение, насмешливо поинтересовался: — Так это — да? Учти, молчание символизирует положительность ответа.

Нет! Многоликий извращенец…

Чуть не возмутилась вслух, но вовремя язык прикусила. Рыжий не назвал меня по имени, не уличил во всех грехах, а значит, не все потеряно. И только-только во мне возродилась надежда на скорое освобождение, как этот бабник заявил, что ласки он любит более грубые. В мыслях тут же всплыло его обещание отхлестать в исключительно новой трактовке. Меня от омерзения передернуло всю, руки сжались в кулаки, даже сквозь перчатки оцарапав лежащего снизу.

А он смеется:

— Нет! Не такие…

Как мое ухо оказалось в его зубах, я так до конца и не поняла, ни когда он меня укусил, ни когда, посасывая, прошелся губами по скуле к самому подбородку. Кошмар! Этот развратник к моей коже прикасается и почти урчит. Невольно почувствовала себя куском жареного мяса с базиликом и цедрой лимона — у всех знакомых мне мужиков на это блюдо точь-в-точь такой же аппетит.

Я дернулась в попытке вырваться, на что Гер сообщил:

— Не отвлекайся, сейчас будет самое главное, — и потершись носом о мою щеку, нагло припал к губам.

Единственной мыслью, посетившей мою голову в эти стремительно пролетающие мгновения, было: «Мамочки! Его ж уже кормили!» И не то чтобы действовал грубо, но уж присосался, так присосался, смакует. Шокированная его напором, я несколько секунд бездействовала, а вот потом… Скользнула руками по груди многоликого, чем вызвала его довольный стон, и вцепилась в рыжие локоны тайного каннибала, стремясь его от себя оторвать.

Но ничего не вышло, этот извращенец, облобызав мою щеку, шепнул на ухо:

— Да, малышка, вот так… — И с хрипотцой, пробирающей до костей, добавил: — А теперь по шее коготками проведи.

Да я тебя сейчас не просто оцарапаю, а…

Додумать не успела, похабник Дао-дво вновь завладел моими губами, и я потеряла последнее дыхание. Это было сладко, нежно, пьяно, до дрожи, до помутнения и полной потери сознания. Именно поэтому я уже не пыталась его от себя оторвать, держалась за Гера, боялась затеряться в вихре поднявшихся ощущений. Поэтому не сразу услышала предупреждения куки.

— Хозь-зя…ой! Ой, как не вовремя сюда Амиддария идет!

Мы ноль эмоций, а теневая как завопит:

— Трево-о-о-га! Сюда идет Амидд!