Глава 41: Если очнется.

Турцел и сестра Марфа могли лишь молча наблюдать и молиться. С губ монахини срывался шёпот молитвы, и её сила укрывала их от грязи монстров. Вурдалаки огибали святую землю, как вода масло. Они неслись в центр деревни, чтобы найти свой покой.

Имельда резала, двигаясь иногда с такой скоростью, что ни Турцел, ни сестра Марфа, ни даже Мару не могли различить её движения.

У стены на узкой кровати завозился Рэмолус и тут же подорвался, услышав жуткие звуки бойни.

— Какого?.. — он подскочил, заморгал, пытаясь прийти в себя как можно быстрее.

Голова гудела как чугунный котелок, по которому ударили. Только никаких шишек на ней не было.

Рэмолус потрогал шею, вспоминая последние мгновения. В памяти вспыхнули слова, после которых он потерял сознание от её прикосновения.

— Где она?!

Он нашёл взглядом своих невольных спутников у небольшого окна часовни в полном молчании. Они смотрели наружу, откуда до них доносились жуткие звуки. На Рэмолуса обернулся только Турцел. На нём лица не было, и в ответ на вопрос он лишь ткнул за окно.

Рэм подошёл и всмотрелся сквозь грязное окно на улицу. Он уставился на открывшуюся ему картину с огромным удивлением. Он замер, не в силах оторвать взгляд от Имельды.

Она словно слилась с самой ночью. Во тьме её фигуру можно было различить с помощью всполохов остатков магического огня и тлеющих изб.

Раскалённый кончик её кинжала плёл свой смертельный для тварей узор.

Рэм увидел, что творит эта женщина. Он не мог не восхититься её навыками, но не это его поразило…

Он увидел, что это не Имельда. Её голубые глаза светились неестественным огнём. Мурашки побежали по его коже, когда он увидел её. Смесь страха, восхищения, адреналина и вожделения дарила незабываемую гамму чувств и ощущений. И всё это от одной-единственной женщины…

Она так и не ответила, почему мерцали её зрачки. Сколько в ней скрывается тайн? Кто она такая?

Вопросы один за другим появлялись в мыслях Рэмолуса, но больше всего всё равно пылала в нём именно злость. Она единолично решила за него. Опять.

Это его жутко бесило. Задетая гордость говорила в нём. Но при этом злость смешивалась со страхом… За нее. Он видел, как ей доставалось. Прямо сейчас…

Он видел, как она отрывает от себя тварей, что вцепляются в её тело. Он видел, как она дёргается от когтей, рвущих её…

Хватит и одной царапины…

Как и с упырями.

— Дура… Она же умрёт, — Рэм не понимал, что происходит.

— Nia, — коротко отозвался Мару.

Боилд обернулся на него. Он вспомнил, как этот узкоглазый пытался убить Имельду в доме Теодора Вельта. Каков шанс, что Мару знает, что с Имельдой?

— Почти всё, — прошептал Турцел, глядя наружу. Рэм всмотрелся в потёмки.

Осталось две твари, и с ними Имельда тоже покончила. Она разрубила последнего вурдалака и рухнула на колени, держась из последних сил исключительно за счёт меча.

Время словно остановилось.

Они все с затаённым дыханием наблюдали, как в тишине раздаётся её хриплое дыхание со свистом. Его было слышно очень хорошо в мёртвой во всех смыслах тишине. Только они не знали, кто это... Глаз не было видно.

Это ещё Имельда? Или уже Морок?

Когда Имельда поднялась и рухнула обратно, Боилд отмер и ринулся вон из часовни.

Он сорвал засов с дверей и выбежал наружу. Он вынул из ножен свой кинжал и подбежал к девушке.

— Имельда? — Рэм позвал её, коснулся её лица, но она не ответила, пребывая в беспамятстве.

Тогда он осторожно приподнял её веко: радужка была самой обычной, цвета пшеницы, но кожа стала мертвенно-бледного цвета, словно из неё выкачали все краски жизни, губы были синюшными, а потемневшие ногти выглядели каменными.

Если бы не слабый пульс и дыхание, Рэм решил бы, что она точно умерла.

Но кажется, она лишь только перерождалась…

Он сглотнул, стиснул зубы и занёс кинжал. Но тут же его запястье перехватила чужая рука.

— Nia.

— Пусти. Ты не представляешь, что её ждёт, если не сделать этого сейчас.

— Nia, — Мару уперто мотнул головой.

Он оттолкнул руку Рэма и склонился над Имельдой. Он припал ухом к её рту, слушая дыхание.

— Ты что-то знаешь?

Мару лишь неопределённо махнул рукой и подхватил тело бесчувственной некромантки, после чего потащил в ближайшую уцелевшую избу. Рэм кинулся за ним.

— Что ты знаешь?!

Как только Мару и Боилд скрылись из виду, отмер Турцел и тоже рванул на выход из церкви. Сестра Марфа резко схватила его за рукав.

— Она тоже отродье зла, — проникновенно, полностью уверовав в свои слова, произнесла женщина. Турцел молчал, нервно пожёвывая свою широкую губу. Он не знал, что ответить на это. Впервые в жизни не знал. — Её нужно уничтожить.

Турцел забрал свой рукав из хватки монахини.

— Она спасла нас. Если у тебя рука поднимется, сестра, — он выделил последнее слово, — бог в помощь.

Марфа осталась в комнатке одна, глядя сквозь стекло, как Турцел бежит сквозь поле мёртвых вурдалаков и как заскакивает в избу, в которой скрылся Мару с Имельдой на руках. Монахиня стояла, не шелохнувшись, кусая губы и нервно дёргая подбородком. Ей до сих пор было страшно, но теперь она боялась не вурдалаков.

Турцел зашёл в избу в тот момент, когда Мару пытался добыть искру и затопить печь. Получалось плохо, руки не слушались, хотя у себя на родине он умудрялся и в дождь, и в снег разжечь огонь даже без кремния. Имельда лежала на самой печке в том же состоянии. Ничего не изменилось.

— Что надо делать? — Турцел не знал, за что схватиться, прошёлся взглядом по избе. Мару молчал, не тратя слов на объяснения.

— Дай сюда, — Рэм оттолкнул Мару от печки, схватил кремний и высек одним движением искру, от которой дрова загорелись так, словно на них плеснули маслом.

Мару отшатнулся, внимательно взглянув на Рэма.

Хлопнула дверь. В проёме встала сестра Марфа, она оценила взглядом обстановку и двинулась вглубь избы.

— Сто́ит затопить и баню тоже. Нам всем надо смыть с себя грех, — проговорила она сухо, смирившись с чем-то только ей ве́домым. — Снимайте с неё эти мокрые грязные тряпки. Я принесу одеяла и чистую одежду.

Монахиня отправилась вглубь избы с упрямо поджатыми губами. Мужчины переглянулись.

— Я к ней не притронусь. Ну в задницу такие риски… Даже если она придёт в себя, она может оторвать мне башку только за то, что я её тронул, — пробурчал Турцел.

Мару закатил глаза, поднялся и подошёл к девушке, что безвольным грязным кулём лежала на печи.

Приговаривая что-то ласковое едва различимым шёпотом, он принялся стаскивать с неё рубаху.

— Убери от неё свои руки, — Боилд поднялся и перехватил Мару за запястья.

Мужчины встретились взглядами, и, Турцел мог поклясться, что в избе даже дышать стало трудно от напряжения, что вспыхнуло между ними. И с каждой секундой оно только росло. Без слов они спорили о чём-то, выискивая ответы в глазах друг друга.

— Она может очнуться и разорвать тебя в любое время. Не знаю, почему ты не дал мне её убить. Наверно ты уверен, что она выживет. Но если этого не произойдёт, ты будешь рад, если рядом с ней в этот миг окажусь я, а не ты.

Боилд достал свой кинжал.

— Я знаю, куда бить этим серебром. А ты? Поднимется рука? Однажды ты уже не смог этого сделать. Так что свали по-хорошему.

— Нашли время для споров, — пробурчала недовольно сестра Марфа, когда вышла из соседней комнаты. — Эй, ты, рыжий, помоги с дровами. А вы… Кто-то должен натаскать воды с колодца. Хватит спорить. Вряд ли она оценит, когда очнётся… Если очнётся.

Мару и Боилд ещё поиграли в свои гляделки, но всё же расцепились. Мару сделал шаг назад, обогнул Боилда, задев его плечом, и вышел наружу.

Турцел кинул осторожный взгляд на Имельду, потом на Рэма и тоже покинул чужую избу.

Рэм остался один на один с девушкой. В душе клубился целый выводок самых разных чувств, но он всё же принялся стаскивать с безвольной некромантки грязные вещи.

Рубашка, пояс, изодранные брюки, грязные лоты… В конце концов, она осталась лишь в нижней рубахе длиной до середины бедра. Её Боилд не решился стянуть.

Он скинул изодранные вещи у печки и упёрся в неё руками, глядя на потрёпанную Имельду. Взгляд блуждал по её коже, и всё, что Боилд ощущал в этот миг — это лишь сожаление.

Он накрыл лицо рукой и сделал шаг вперед. Усталым движением он ткнулся лбом в ее плечо, замерев на миг.

То, что он увидел в подвалах школы, когда она обнажила плечо, оказалось не больше чем верхушкой айсберга. Все её тело было покрыто шрамами. И сейчас к этим застарелым бледным рубцам добавились новые, алые, сочащиеся кровью.

Укусы, царапины, крупные рассечения, рваные раны…

Как она до сих пор топтала эту землю?

Боилд не понимал этого. Зато теперь, наконец, понял, почему она была такой нелюдимой и злобной. Теперь он понимал её куда лучше…

Она ужасно выглядела. Всё это нужно было промыть, обеззаразить и зашить по-хорошему. Но зачем, если она уже заражена?

Логика некроманта подсказывала всадить кинжал ей под ключицы прямо сейчас, не дожидаясь, когда яд вурдалаков сделает своё дело. Но почему Мару тогда остановил его?

Он явно что-то знал… Что-то, что не знал Боилд. И этот узкоглазый вряд ли поделится с ним. Так что он знает? И откуда? Сама Имельда ему рассказала? Так она же не любит о себе ничего рассказывать. Она хранит свои тайны с усердием монашки, что хранит свою честь.

Раздумья Боилда прервала Марфа. Она принесла одеяла, и они застелили печь двумя одеялами, а третьим укрыли саму девушку, но этого явно было недостаточно.

— Она холодная, словно лёд, — пробормотала Марфа, коснувшись щеки девушки. — Чтобы согреться в одеяле, нужно, чтобы она сама была тёплой. А эта… Если б не дыхание, сошла б за мертвеца.

Боилд думал недолго и стал стаскивать с себя зимний утеплённый гобон, который после всего их путешествия и происшествия с поездом выглядел весьма потрепано. Он скинул его, затем пошли и шерстяная кофта с рубахой.

Оставшись лишь в брюках и носках, он залез к девушке на печь под одеяло и прижал её к своему тёплому телу. Сейчас ему было всё равно, что она грязная, в останках нежити и крови. Отмоются позже.

Марфа посмотрела неодобрительно, но промолчала и вышла вон из дому, направляясь к бане.

Рэмолус обнял Имельду сзади, закинув на неё свою ногу и прижав к себе как можно теснее. Зажмурился, подумав, что не при таких обстоятельствах хотел оказаться с ней под одним одеялом.

Сейчас он, как никогда, хотел, чтобы Мару оказался прав…

Лишь бы выжила... Лишь бы очнулась, а дальше он разгребет как-нибудь все, что только свалится на них. Он готов к этому. Лишь бы только открыла глаза и они оказались родного пшеничного цвета.

Вскоре печь стала нагреваться, а Имельда перестала напоминать глыбу льда. Боилд лежал рядом и держал в одной руке свой кинжал наготове. Он бормотал единственную молитву, которую знал.

Сегодня он убедился в том, что истинная вера сильна, и пытался ухватиться за эту соломинку, лишь бы вредная заноза выжила. Пусть злится на него, сколько захочет, но как человек. Пусть бесит его, но только живёт…

Боилд вздрогнул, когда почувствовал движение и прикосновение прохладных пальцев. Он замер, сжав рукоять кинжала и направив его ей под ключицы.