Глава 46: Разговоры.

Хозяйка не обманула и постаралась. Через час уже была готова и баня, и ужин, а на дворе уже начинали сгущаться сумерки.

В самый первый жар первая пошла мыться именно я. Хоть мне и было плохо при такой температуре, я всё же таила надежду таким способом сдержать внутренний холод, расползающийся по моей душе.

Я взяла с собой особую склянку, из которой смыла, наконец, остатки чёрной краски со своих волос. Теперь мои седые пряди были полностью светлыми и поблёкшими, но хотя бы не выглядели испачканными в грязи.

Я выпросила у Гвелки некое подобие халата на косом запахе, шаль и шерстяные носки. Они, пожалуй, налезли бы мне и на голову – такими большими они были. Кто их носил – хороший вопрос, который я не спешила задавать.

Когда я вернулась, мои спутники уже засели за круглым столиком подальше от входа, чтобы, наконец, поесть нормально. Без слов я прошла к своей компании и уселась за свободный стул, устало растёкшись по нему. Баня отняла у меня последние силы.

На столе стояла половинка слегка подсохшей курицы, жареный лук, лепёшки и свежесваренный картофель. Утопая в ароматном сливочном масле, он красовался и манил своим запахом не хуже жареной курицы.

Все оглядели мою белую голову с секундной заминкой, но вопросов никто не стал задавать. За что я была несказанно благодарна…

Турцел, чавкая, продолжил болтать. Из его рта то и дело что-то вылетало, а он только хохотал, забирал вылетевшую крошку со стола и отправлял её обратно в рот. Гвелка косилась на него, но молчала. И не таких гостей принимать приходилось.

Что взять с заезжих? Большинство из них были вовсе не манерными аристократами.

Я же, напротив, смотрела на Турцела и не чувствовала никакой неприязни. С удивлением я поняла, что уже давно воспринимаю этого засранца с теплом, словно знаю его сто лет.

К тому же я была привычна к таким вот людям «с дороги», которые не обременяли себя правилами этикета. Будучи сама из деревенских, я даже чувствовала некое родство с этим радушным щербатым бандитом.

У него были те качества, которых мне так недоставало. Радости новому дню, лёгкости общения с людьми, открытости… Он жил одним днём, жил наполную.

— … А бывало, бабы знаешь, чего напридумывают, чтоб мене, так сказать, насолить? — Турцел рассказывал очередную историю из жизни, то и дело хлопая Рема по плечу. Тот молча ухмылялся, ел и слушал. — Сами, понимаешь ли, в постель ко мне сначала залезут, я им сразу: «ниче от меня не жди», а они потом все из себя оскорблённые давай налево, направо рассказывать, шо вот, мол, теперь он мой. И замуж позвал, и дитятю просит… А мне потом мои соратники рассказывают все эти сраные слухи переиначенные. Что вот, мол, я уже и женат, и ребёнок у меня, а то и три! И все как один вылитый я! А я им: «Чего-то скучно налепили, братцы, было бы веселее, если б ни один на меня похож не был»! — Турцел с набитым ртом усмехнулся и приложился к кувшину. Прямо так, не наливая в кружку.

Я улыбнулась, слушая его историю. И у Мару, и у Рэма стояли кружки с медовухой. Я же отказалась. Предпочла алкоголю молоко.

Смачно отрыгнув, Турцел поднялся из-за стола, с громким скрежетом отодвинув стул. Он с гордым видом пригладил свою вихрастую копну и вгляделся в отражение окна.

— Ну-с, теперь и не вернуться можно.

Он, для причины, взял своё пустое блюдо, кружку и направился к небольшой стойке, где хозяйка делала вид, что протирает посуду. Хотя сама, на самом деле, просто наблюдала за нами.

Пристроившись на высоком табурете, Турцел принялся обхаживать единственную доступную ему даму на данный момент. Я же, проводив Турцела и пожелав тому удачи в мыслях, вернула своё внимание к курице.

Мару без слов поднялся, оставив пищу недоеденной, и отправился в баню. Мы остались с Рэмом наедине за столом.

Я прикрыла глаза, стараясь не слышать и не чувствовать того, что происходило вокруг.

— Ты спишь?

— Нет.

— А что ты тогда делаешь? Иди спи.

— Я пью своё молоко, Рэм. Отстань от меня. Ты можешь не задавать мне вопросов?

— Нет, не могу. У меня же нет такого чудесного дара, как у тебя.

Я открыла глаза.

— Он не чудесный. Ты не знаешь, с чем мне каждый день приходится сталкиваться. Чудо как раз то, что я ещё не свихнулась окончательно, — я тяжело вздохнула.

— И с чем тебе приходится сталкиваться?

Я прищурилась.

— Ты специально это делаешь?

— Что?

— Бесишь меня.

— Я тебя бешу? Вот это да! — Рэм выпрямился с наигранным оскорблением, схватился за кружку, отхлебнул немного. — Так с чем тебе приходится сталкиваться?

— Ц… Сейчас, например, с тем, что ты фонишь, как гейзер своими мыслями и чувствами. И я пытаюсь сделать так, чтобы лишний раз не лезть к тебе в голову, чтоб тебя…

От крошечного приступа раздражения я пристукнула кружкой по столу, немного расплескав молоко.

— Зря, — Рем взглянул на меня из-под бровей, взял кружку с медовухой и откинулся на стуле.

— Что зря?

— Зря сопротивляешься. Как по мне, тебе повезло иметь такие способности, а ты бегаешь от них, загоняя себя. Я бы многое отдал, чтобы узнать, что творится у тебя в голове…

Моё сердце предательски ёкнуло и ускорило свой темп. Я поджала губы, вновь ощутив, как моё тело меня предаёт. Вот зачем Рэм это делал? Все эти намёки, взгляды, мысли…

Он ведь знал, что я знала. При этом он не предпринимал попыток сблизиться. Только и делал, что ковырял мне душу.

— Ешь, — Рэм кивнул на курицу.

— Не хочу. Кусок в горло не лезет.

— Ешь. Тебе нужны силы. Я тебя не потащу до столицы на своём горбу.

— Я и не просила.

— Ты никогда не просишь, но это не значит, что тебе не нужна помощь.

— От тебя мне точно ничего не нужно.

Он закатил глаза к потолку, тяжело вздыхая. Вечер тяжёлых вздохов…

— Мы когда-нибудь прекратим собачиться? Тебе не надоело?

Я пожала плечом.

— Привычка.

— Дурацкая.

— Кто ж мне её навязал, — протянула я, смакуя прохладное молоко.

— Хочешь, чтоб я извинился?

Я чуть не поперхнулась, утёрла молоко с губ.

— Рэм, сколько раз повторить? Мне от тебя ничего не нужно. И извинения в том числе.

— А мне бы не помешали.

— Да уж я знаю, — злость вспыхнула во мне, как сухая береста от искры. — Каждую свободную минуту ты думаешь о том треклятом письме, которое ты получил от меня, — Рэм нахмурился. — Вот только я его не писала, — отчеканила я и поднялась. — Я уже извинилась перед тобой в камере, притом что я ни в чём перед тобой не виновата. Так что оставь меня в покое.

Одним глотком я осушила кружку, излишки молока потекли по подбородку, и я с раздражением вытерла эти капли.

Тут подошёл Турцел с очередным полупустым кувшином и разочарованием на лице.

— Не перепало счастья, — он грустно вздохнул, прижимая к груди посудину.

Открылась дверь, вернулся Мару из бани. Рэм взглянул на него, поднялся и забрал у Тура кувшин.

— Пошли. От тебя воняет, как от псины.

— Мы что же, вместе мыться будем? Не на такие виды я рассчитывал этой ночью!

— Я же сказал, что не спущу с тебя глаз! Пошли, старый развратник!

— Кто ещё здесь развратник! Фу, фу, фу таким быть! Да иду я, иду.

Я бы улыбнулась, слушая их перепалку, но разговор с Рэмом в очередной раз выбил меня из колеи. Я развернулась и пошла в свою комнату.

Я скинула шаль, забралась под одеяло и всмотрелась в темноту потолка. Через пару минут в комнату зашёл Мару. Как и всегда без слов он развесил свои вещи на стуле и завалился на тюфяк, что предоставила-таки Гвелка.

Казалось, что в этом мире его ничто не может вывезти из себя. Он был воплощением спокойствия и рассудительности.

И одной сплошной тайной.

Кто он? Откуда? Чем живёт? Куда идёт?

Я только и знаю, что он из народа сканди, которых перебили мои соплеменники; что он не говорит на вааларском; что он друг Абрахана и что у него есть рисунки на теле.

Всё. Это всё, что я знаю о нём.

— Эй, Мару, — позвала тихо.

— М?

— Откуда ты? — в ответ тишина. — Куда идёшь? Сколько тебе лет? — и снова молчание в ответ. — Почему ты мне помогал и продолжаешь помогать? — молчание.

Я тяжело вздыхаю. Я и не надеялась получить ответы, но я всё равно продолжила задавать вопросы.

— Почему я не вижу твоих мыслей? Как ты это делаешь? Как научился? — я помолчала и добавила тихо:

— Как мне научиться так же?