11. Он всегда думал, что самый сильный

Скорая приехала очень быстро. Врачи не стали тратить время на измерение давление и температуры, они моментально погрузили человека на носилки, и понесли прочь. Он по-прежнему сильно хрипел, на пол у входа упало несколько капель крови.

Усталая, дрожащая от озноба, с ужасной головной болью Одетт понятия не имела, зачем зачем увязалась вслед за врачами. Зачем стояла с ними в лифте, тряслась с документами, которые нашла у “брата” во внутреннем кармане пиджака. Как в тумане она села в карету скорой помощи, и слышала лишь стук собственного сердца, который перемешивался с биением воды о крышу широкого автомобиля. Её укачивало из-за недавнего удара затылком. Так сильно, что студентка закрывала рот рукой, сильней сжимала зубы, затем кулаки.

Вскоре показалась больница. На ватных ногах девушка вышла под проливной дождь, пока врачи укрывали тело своего бессознательного пациента. “У него кашель с кровью, очень давно” — бормотала она, залетая вслед за ними в ночное больничное фойе. Едва ли не приказным тоном ей сказали ждать на кушетке, и тут же скрылись. Перед глазами оставался лишь пустой ресепшен с одним только отчужденным охранником, крупная белая плитка на полу, и череда зеленых кушеток, возле которых стояли фикусы, которые слегка качались от сквозняка.

Одетт не могла понять, чего боялась. Вроде бы, болезнь, или даже гибель такого “братца” сделала бы её жизнь в разы проще и легче. Не пришлось бы больше слышать его подколы, оскорбления, упреки, не пришлось бы больше бояться. А с другой стороны, от мысли, что его могло не стать, хотелось рыдать.

Однажды один мальчик остался без мамы просто потому, что жизнь несправедлива и жестока. Его мама чахла у него на глазах, и чем хуже ей становилось, тем больше ненависти и боли росло в его молодом, однако, сильном теле. В одно утро, когда мамы не стало, эта ненависть и боль достигла апофеоза. Мамы больше нет. За то какая-то случайная, как он считал, шлюха, родила дочь, вместо того чтобы делать аборт. Его отец не имел чести сделать выбор, и уважать свой выбор до самого конца, а женщина, которой не повезло быть его первой любовью и матерью его сына, оказалась слишком мягкой, чтобы выдержать это предательство.

Как ни старалась, Одетт не могла винить Эрена в той мере, в которой он действительно этого заслуживал. Жизнь в самом деле обошлась с этим мальчиком несправедливо и жестоко, в какой-то степени он имел право ненавидеть. Так или иначе, студентка повторяла это себе всякий раз, когда Андертест мерзко улыбался, глядя на её челку.

“Что бы там между нами ни было, ты должен жить” — шептала она. “Ради покойной мамы. И ради себя”.

Через пару минут со стороны длинного темного коридора, который уходил вглубь больницы, послышались быстрые шаги. Из-за угла вышел рослый мужчина в белом халате, который все время щурился. Похоже, что линзы его очков были недостаточно сильны для его зрения.

— Мисс. — Голос звучал сосредоточенно и жестко. — Ваш сожитель ужасном состоянии. Не имею представления, как до сегодняшнего дня он стоял на ногах.

— А что с ним? Что у него? — В горле рос ком.

— Затяжная крупозная пневмония.

Девушка едва слышно простонала, нервно сжав колени.

— Хроническая?

— Еще нет. При адекватном лечении его можно поставить на ноги. Со временем, все должно прийти в норму, но сейчас все ужасно. У вас есть возможность связаться с его близкими?

— У него нет близких. Он сирота. — Одетт опустила глаза.

— Соболезную.

— Скажите, ему что-то нужно? Я могу ему что-нибудь принести? Еду какую-нибудь там, или… — Она поджала губы. Нужно было срочно что-то придумать, чтобы больница с ней связалась. Тем, кто не входил в круг семьи, запросто могли отказать в информации из-за врачебной тайны. — Я не его сожительница, я его единокровная сестра. Мы съехались недавно, потому что отец завещал нам обоим свою квартиру.

— Не думаю, что в ближайшее время мистер Андертест сможет есть. — Послышался тяжелый вздох. Казалось, после того, как девушка “призналась в родстве”, говорить с ней стало легче. — Сейчас он на аппарате ИВЛ. Когда его состояние стабилизируется, мы вам сообщим.

— Понятно. — Студентка несколько раз кивнула.

— Оставьте номер на ресепшене. — Доктор кивнул на охранника. — Всего вам доброго.

Она медленно встала с кушетки, и на ватных ногах пошла прочь из больницы. Снаружи все сильнее грохотал ливень, капли дождя разбивались об асфальт, крыши. Стена воды растворялась в ночи, а голова слишком болела, чтобы попробовать бежать. Как и денег на такси, в общем-то, не было.

“Моя жизнь — просто ерунда” — студентка проглотила горький ком. В самом деле ерунда. Работать больше не получалось, но даже когда получалось, в университете её самозабвенно травил одногруппник. Дома травил сын отчима со своей невестой, бежать некуда, и не на что. Иногда Одетт с грустной улыбкой размышляла, что, возможно, было бы не так уж и плохо, если б её мама много лет назад сделала аборт. А потом она встряхивалась, била себя по щекам, и пыталась себе напомнить, что старания мистера Андертеста и мамы не должны пройти даром. Не должны пропасть. Как минимум ради них стоит бороться, стоит жить.

“Поправляйся, злобный “братец” — шептала она себе под нос, затем медленно вернулась в больницу. Раз такое дело, проще всего будет переждать ливень здесь.

Девушка сидела в приемной практически до утра. Вместе со светлеющим небом исчез и дождь, и та наконец смогла добраться до дома. Постоянно останавливаясь, придерживая голову, она брела вдоль мокрых пустых дорог. Словно зомби, или любой другой живой мертвец. Настолько ранним утром нет ни машин, ни прохожих, и сегодня ей это было на руку.

Придя домой, студентка без сил упала на свою твердую кровать, пока в комнате гулял холодные сквозняк. Она даже не раздевалась, тут же свернулась клубочком, накрыла на себя плед, и моментально провалилась в тяжелый, болезненный сон.

* * *

Так или иначе, пока Эрен в больнице, можно было от него отдохнуть. Усталыми руками Одетт сорвала со шкафа толстую строительную пленку, затем принялась резать её кухонным ножом на небольшие прямоугольники и квадраты. Потом, когда заплатки были готовы, девушка принялась заклеивать ими бесчисленные дыры на окнах комнаты и балкона. Намного лучше, чем ничего. Вроде бы, просто пленка, которую без труда заставлял вздуваться ветер, но сквозняк очень быстро исчез. Раз за разом раздавался липкий звук отдираемого от мотка скотча, который держал эту незамысловатую конструкцию.

После всего она принялась сметать остатки стекла, и мусора, который образовался после её маленьких ремонтных работ. Живот подводило от голода, а в холодильнике, как назло, почти не осталось даже еды Эрена. Все еще адски болела голова, периодически мерзко ныло и хрустело плечо.

Из больницы ей больше не звонили. А когда Одетт пыталась звонить туда сама, голоса с ресепшена лениво сообщали, что мистер Андертест все еще не может связаться в силу своего состояния. От таких новостей становилось то ли грустно, то ли страшно, она не могла понять. Но и сделать тоже ничего не могла.

Дни тянулись медленно и печально. Головная боль, со временем, беспокоила все реже, благо, в домашней аптечке “брата” всегда были сильные обезболивающие. Девушку все еще тошнило от быстрой ходьбы, фантомный удар затылком ощущался, когда она резко вставала с кровати, и все равно ту боль было не сравнить с первоначальной. За чуть меньше, чем неделю одиночества студентка научилась жить на крайне скромной диете, забивать свободное время книгами, чтобы не думать об Эрене, и не сойти при этом с ума. Холодная подушка часто заставляла чихать, но, к счастью, Одетт никак не заболевала. Может, совет спать в одежде действительно помог.

В какой-то момент она услышала, как скрипел ключ в замочной скважине, и едва не свалилась с кровати от шока и страха. Нервно вскочила, выбежала в облезлый коридор и вытаращила глаза на темную, одинокую, входную дверь.

Та медленно открылась. Внутрь вошел темный силуэт, который резкими, порывистыми движениями смахивал с лица длинные волосы, затем поднял насмешливый, хотя и совершенно болезненный взгляд на “сестру”.

— Что, обжилась тут уже, да? — Лицо исказила привычная мерзкая ухмылка. — А вот и я. И я не сдох. Разочарована?

— Эрен. — Только и сумела выдавить из себя студентка. По спине пополз колючий холод.

— Ты не забыла, как меня зовут, какая радость. — Едкий, ироничный подкол тут же сменил приступ кашля.

Он не поправился.

— Не забыла. — Одними губами пробормотала Одетт, все еще безотрывно таращась на “брата”. — Ты упал дома без сознания. Не прошло и недели. Почему… почему ты здесь? У тебя какие-то проблемы?

— О, безусловно. — Мужчина едко прищурился. — Моя “сестренка” обживает мой дом, копается в моих вещах, думаю, это проблема.

— Я не копалась в твоих вещах. — Девушка сжала кулаки. — Я вообще к тебе в комнату не заходила, ни разу.

— Конечно-конечно. — Он закатил глаза, стягивая с себя плащ. Хотел, было, сказать что-то еще, но вновь громко закашлялся. На лбу выступала заметная испарина, Андертест явно чувствовал себя плохо. Очень плохо. Делал вид, что просто опирался на стену, хотя облокачивался, чтобы не шататься. Ему было тяжело ходить, тяжело переставлять ноги, как он умудрился в таком состоянии доползти до дома — оставалось загадкой.

— Нет, правда. Мне нет дела до мужских трусов. — Студентка поджала губы. — А даже если бы было дело, я бы ни за что не позволила себе влезть в чужое личное пространство. Эрен… тебе нужно лечь. Лечь, а потом вернуться в больницу. Тебе может стать хуже. — Она сжала кулак.

— Я сам разберусь, что мне делать. — Рявкнул “брат”, и, разувшись, резко прошел мимо. Вновь кашлял в рукав, что-то бормотал себе под нос, затем, через пару секунд, громко хлопнул дверью своей комнаты, отчего Одетт вздрогнула.

“Токсик вернулся” — обескураженно прошептала она себе под нос. “Больной. Да уж”.

Теперь, что бы не происходило, девушка все время прислушивалась. Нервно косилась на дверь, ежилась, вздыхала. Даже аппетит пропал, она быстро пожарила себе пару сосисок, затолкала себе в рот, потом долго сидела на кухне, глядя в пол. Иногда ей казалось, что раздавался тихий кашель, сдавленный, будто молодому человеку было неловко кашлять. Неловко от того, что болезнь брала над ним верх.

Эрен всегда думал, что самый сильный. Бегает быстрее всех, прыгает выше всех, поднимает самый тяжелый вес. Выше всех. Умнее всех. Теперь, когда тело сразила болезнь, он больше не мог назваться самым сильным. Просто человек, один из всех прочих, человек со своими слабостями и со своей болью. Осознавая это, студентка нервно ерзала на стуле. Убеждение в собственной исключительности однажды заставит страдать. Не важно, физически, или морально. Ей не хотелось, чтобы он страдал. Даже если Андертест был самым мерзким человеком по отношению к ней.

До конца дня Одетт бродила, как в тумане, не в силах унять нервозность. Ладони влажнели, а каждый звук, похожий на кашель, заставлял вздрагивать. С грустью она понимала, что если вновь вызовет скорую, то мужчина просто откажется от госпитализации. А потом будет срывать на ней злость за самодеятельность.

Не спалось. За окном завывал ветер, шелестела пленка на окнах, вздувалась то в одну сторону, то в другую. Сердце часто билось под грудью, дышать становилось сложно. Девушка ворочалась, и вскакивала всякий раз, когда слышала кашель. В какой-то момент он послышался особенно сильным и протяжным, отчего она вскочила с кровати, и, стиснув зубы, помчалась в комнату к “брату”. Не выдержала, все-таки. Даже если он пошлет, ну и плевать. За то останется жив. За то не задохнется в своих хрипах.

Его комната была куда шире, чем комната студентки. Дорого обставленная, красивая, широкая, хотя в ней явно еще не хватало техники, например, отсутствовал телевизор. В темноте Одетт рассматривала черные силуэты мебели, раскрытые шторы, что качались на окнах. Видела ворочающегося на постели мужчину, который пытался привстать, чтобы что-то сказать.

— Тебе кто позволял ко мне вламываться? — Сдавленно зарычал он. — Пошла нахер отсюда. Пошла нахер, или я тебя вышвырну.

— Эрен. — Она проглотила ком, и тяжело выдохнула. — Я сейчас уйду. Что тебе прописал врач? Давай я схожу в аптеку, куплю. Тебе ночью может стать хуже.

— Хочешь из меня денег вытянуть? А не покатиться бы тебе к черту, сестричка? — Молодой человек вновь тяжело закашлялся. Угрожал, что вышвырнет, правда, даже привстать с кровати ему явно было тяжело.

— Хорошо. — Девушка прищурилась. — Давай так. Я куплю, что там тебе надо, а потом ты мне отдашь. Чтобы ты не думал, что я пытаюсь развести тебя на деньги. Устроит? — Она раздраженно поджала губы. Мужчина замолчал, явно подозрительно глядя сквозь ночь на свою внезапную гостью.

“Молчание — знак согласия” — подумала Одетт, и быстро вышла из комнаты. Итак спала в футболке и штанах, чтобы не умереть от холода, а теперь просто стала натягивать на футболку ветровку. Чуть встряхнулась, застегнула её, и пошла к коридору. Не включая свет, студентка начала рыться в карманах плаща “брата”, быстро достала оттуда сложенные вчетверо рецептурные листы, затем, едва не бегом вышла из квартиры.

Хотя бы не было дождя. Затылок до сих пор побаливал, но относительно сухой асфальт все равно мог позволить бег, несмотря на эту боль. Не хотелось оставлять самоуверенного токсичного соседа надолго одного. Если ему станет хуже именно тогда, когда Одетт отойдет, эта ночь может закончится очень плохо. Настолько плохо, что даже думать о таком было страшно.

Одинокие фонари освещали ночную ветреную улицу. Их тусклый свет скользил по лавкам, круглым пятном ложился на черный асфальт. На мрачном небе не было ни одной звезды, оно едва не сливалось с окрестными зданиями. К счастью, круглосуточная аптека находилось не так далеко. “Последние деньги на тебя трачу, ублюдок” — рычала студентка себе под нос, хотя в душе не было злости. Лишь беспокойство, тревога, страх. Пальцы ног и рук мерзли, но руки можно было спрятать в карманы. Ветер поднимал в воздух короткие волосы, теперь они стояли торчком, как у парня. Ни откуда не доносился говор, пьяные крики, или сигнализация автомобилей. Гудел ветер, этот звук застревал в ушах, перебивал все прочие. Хотя, может, их вовсе не было.

Довольно скоро показалась тусклая зеленая вывеска с чашей и змеей. Одетт быстро вошла внутрь, в узкое, светлое помещение с плиткой на полу. Вокруг стояли прозрачные витрины с бесполезными БАДами, медицинской утварью, и пастилками от кашля. Такими же бесполезными, как и большинство БАДов, но за то вкусными. Она нервно подошла к кассе, и положила туда лист с рецептом и документы медицинской страховки. Без них лекарства стали бы неподъемными, по крайней мере для студентки — точно.

Фармацевт с ленивым, усталым видом взяла бумаги, затем ушла вглубь аптеки. Через пару минут появилась вновь, держа в руках большую стопку таблеток, и какие-то жидкости в небольших бутылочках. Девушка судорожно выдохнула, достав карту для оплаты. Возможно, с этим со всем придется придется влезть в долги, благо, договор её карты позволял расплачиваться в долг.

На улицу Одетт вышла опустошенной, с совершенно пустым кошельком. Правда, тут же спохватилась, и сломя голову понеслась домой. Он болен. Болен, каждая минута на счету. Холодный ветер дул в лицо, пробирал до костей. Пронизывал до озноба. Очень скоро среди темных кубов множества высоток показалась знакомая, и студентка полностью перешла на бег, пока сердце и без того по-прежнему неадекватно стучало в груди.

Через какое-то время она добралась, ввалилась в подъезд, и тут же подбежала к лифту, который опускался вниз целую вечность. “Умрешь, задохнешься — я тебя убью, токсик” — закричала в лифте девушка, ударив кулаком железную стенку. Двери со скрипом отворились.

Когда Одетт забежала в квартиру, то вновь услышала знакомый кашель. Дыхание сбилось, на красном лице выступала заметная испарина. Она неаккуратно сняла кеды, и кинулась в комнату “брата”. Упрямый дурак болел, и ничего не собирался с этим делать.

— Я тут, и, как видишь, я не собиралась тебя грабить. — Выпалила студентка, глядя на лежащего человека. Ожидала услышать какую-нибудь злобную остроту, правда, Эрен ей не ответил. Хрипло дышал, иногда стискивал зубы.

— Господи. — Продолжила она. — Сейчас, сейчас, подожди. Мне нужно прочесть твой рецепт. — Девушка бросилась на кухню, схватила со стола широкую, глубокую, керамическую тарелку, и стала наполнять её водой. Затем взяла из шкафчика домашней аптечки марлю, а потом опять вернулась в комнату. На прикроватной тумбе Андертеста стоял небольшой ночник с торшером, “сестра” включила на нем небольшую кнопку, и комнату озарил мягкий тусклый свет.

Бледная рука с марлей опустилась в воду, после чего Одетт её достала, отжала, и положила мужчине на горячий лоб. “Лихорадка” — с тяжелым вздохом прошептала она, поднося к лицу лист, на котором был расписан порядок лечения, время приема таблеток.

Судя по всему, поспать сегодня не удасться.