22. Предел прочности

Вот только импульсивная радость быстро сменилась сперва замешательством, затем страхом. Причем страхом такой силы, что подкашивались колени, а на подходе к дому приходилось делать чудовищное волевое усилие, чтобы совершить следующий шаг. Может, вовсе ничего ему не говорить? Может, тихо взять свои скромные тапочки, пару футболок, и просто сбежать?

А что если “братик” заявится в университет после такого финта? Конечно заявится. И не факт, что будет лучше, нежели если сказать ему заранее.

Смеркалось. Не потому, что пары были допоздна, а потому, что не хотелось идти домой. Студентка бесцельно сидела в библиотеке, бродила по коридорам после того, как профессор Бертлен показал ей комнату и вновь вернулся на лекции.

Самую лучшую в мире комнату. Достаточно просторную, с деревянной кроваткой, шкафом и письменным столом возле окна. Мечта любого ученика, который не имел своего жилья. Мечта, которую Андертест вряд ли разделит.

На бесконечных лужах трескался первый хрупкий лед. Кусками плавал в грязной воде, пока не был раздавлен шинами проезжающих автомобилей. Все-таки в летних джинсах было холодно, ветер их продувал, а грядущие заморозки заставляли нервничать. Так ли будет тепло, если просто надеть под них колготки? Неужели принять предложение пугающего злобного Эрена — умно?

Через пару минут девушка уныло вошла в подъезд, ощущая биение собственного сердца на кончиках пальцев. Ноги отяжелели, позвоночник клонился к бетонным ступеням. Из-за нервозности хотелось сутулиться, прятать лицо, хотелось… исчезнуть. Как и всегда с тех пор, как в её жизни появился Андертест младший. Квартирный ключ скользил в потных ладонях. Дыхание учащалось.

Одетт медленно провернула его в замочной скважине. Щелчок, еще щелчок. Тихий скрип, и перед глазами вновь возник привычный ободранный коридор с покачивающейся на сквозняке жуткой лампой.

Во тьму этого коридора тут же вышел мужчина в привычном халате. Сквозь мрак как всегда было невозможно разглядеть его лица, студентка прищурилась, но тут же вздрогнула. Ветер захлопнул за ней входную дверь.

— Почему не позвонила? — Раздался тихий хриплый баритон. — Я бы тебя забрал.

— Хотелось прогуляться. Пройтись. — Девушка пыталась звучать уверенно, вот только голос дрогнул на последнем слоге.

— Пройтись? — Казалось, она практически ощущала, как “брат” поднял одну бровь. — В своих летних штанах?

— Там нормально. — Одетт сжала кулаки. — Все нормально. — Руки нервно расстегивали ветровку, вешали её на железную вешалку.

— Прими горячий душ. Любой иммунитет имеет предел прочности, и твой, и… мой. — Он стал медленно подходить, засунув ладони в карманы халата. Чуть раскачивались силуэты прядей темных волос, иногда можно было заметить, как случайно поблескивали светлые глаза. — Идем в душ.

В какой-то момент Одетт уткнулась зрачками в его грудь. По спине пополз мерзкий холод, сердце от неадекватного, дикого темпа начинало болеть. Стоит. Внимательно на нее смотрит, разглядывает лицо. Влажные из-за осенней мги красные щеки. Слышит, как она дышит. Слышит… каждое неловкое движение, каждую попытку взять себя в руки.

Нужно что-то ему сказать. Хотя бы: “дай пройти”, или вроде того, но язык словно присох к нёбу. Впервые студентка боялась его так сильно. Впервые, и все потому, что нужно было выдать: “я съезжаю. Прощай”.

— В чем дело? — Мужчина склонил голову в сторону. — Что-то случилось?

— Нет. — Девушка проглотила ком. — Просто задумалась.

— После того, что между нами было, ты стала меня бояться? Думаешь, вернешься домой, а я на тебя накинусь? — Он улыбнулся. Она не видела этой улыбки, но чувствовала кожей. Кончиками волос.

Опять не получалось выдавить из себя хоть какой-нибудь ответ. Несколько секунд молодой человек ждал, затем бесшумно наклонился и продолжил:

— А я накинусь. Я очень скучал. — В тот же момент стальные руки схватили её чуть выше локтей, чужое дыхание обожгло холодные от нервов губы.

Поцелуй. Тяжелый, резкий, от которого пульс замер на несколько секунд, затем начал биться с новой силой. Студентка попятилась, но тут же ощутила спиной прохладу двери. Глаза раскрывались, закатывались сами собой, после чего… влажнели. Дышать становилось сложно, во рту ощущался влажный горячий язык.

— У меня тоже есть предел прочности. — Прохрипел Андертест, оторвавшись от женских губ. — Я понимаю. Я… все понимаю. Я — не самый лучший человек. Но дай нам шанс. Нас столько связывает, что мы заслужили шанс.

Вновь поцелуй. Такой силы, что подкашивались, дрожали колени. Все внутри опускалось, стыло, вязло в оцепенении, как в болоте.

— Мы идем в душ, я помогу тебе помыться. Второй раз… тебе точно понравится.

— Что? — Только и сумела выдавить Одетт, ощущая дикий тремор от шока, страха, и… чего-то еще. Чего-то, от чего становилось стыдно, злостно, больно за саму себя.

Он взял её за руку и, словно тряпичную куклу, повел к ванной. Студентка спотыкалась на ходу, слыша лишь собственное дыхание и звон в ушах.

Предел прочности. У нее, наверно, тоже есть такой предел. Только где? Когда-то ей казалось, что этот предел вылился ей на ноги куриным супом. А еще раньше она считала, что хрустнул вместе с рукой после падения на луже масла. Разбился на осколки окна в широкой спальне с одинокой кроватью. Где предел дуры, карикатурной терпилы?

Может, ей просто хочется думать, что он есть, а на самом деле его нет?

В темноте по щекам ползли слезы, которые Одетт никак не могла объяснить. Что это? Слезы страха? Боли, обиды? Усталый, горький реквием по чувству собственного достоинства? Ведь нужно иметь достоинство, чтобы, несмотря на режущие раны глубоко внутри встать, и дать этому уроду пощечину. Дать пощечину, несмотря на чувства, на мечты о нем. Больно, когда он целует. Кусает за губы, держит холодными стальными пальцами.

А она продолжала идти, спотыкаясь на ходу.

— Ты плачешь? — Раздался тихий голос из-за спины. — Что такое? Что-то случилось? — Мужчина обернулся. Медленно подошел вплотную, заглядывая в лицо. — Одетт. Все хорошо, ты слышишь? — Его ладонь потянулась к щеке, и стала стирать с неподвижного лица лишнюю влагу. — Никогда больше не будет плохо. Никогда. С этого дня будет только хорошо, с этого дня не будет никаких проблем.

Она вздрогнула, когда губы коснулись кожи виска.

— Тебе больно. Я знаю. Я вижу. Но это… это пройдет. Пройдет, со временем, забудется, уйдет в небытие. Жизнь хорошенько нас поимела, но это в прошлом. Мы есть друг у друга, вот что важно. Я всегда был тебе дорог. И ты мне сейчас… дорога, как никто, как ни один человек. Прости. Не нужно бояться приходить домой, не нужно меня избегать. Я же здесь… жду тебя, каждый вечер. Каждый гребаный вечер я заказываю еду, и жду, когда ты придешь. Каждый вечер смотрю, как идиот, на часы, и шатаюсь по коридору, не находя себе места. — Тяжелая рука погладила девушку по голове. — Я тебя люблю. Одетт. Люблю. А теперь… нам нужно принять душ. Побыть, наконец, вдвоем.

Сердце по-прежнему неадекватно колотилось внутри, неистово билось о легкие, словно пытаясь проломить грудину. Опять не хватало воздуха, губы дрожали. По коже ползли заметные мурашки.

— Снимай это. — Андертест начал задирать ей футболку, обнажая бледный живот. — Снимай. Я сделаю тебе хорошо. Расслабься, тебе будет со мной хорошо. Всегда.

Эрен. Ублюдок, который всегда заставлял сердце биться чаще. Который одним своим видом поднимал пульс так сильно, что на лбу выступала испарина. Первая влюбленность часто самая сильная. По крайней мере… у Одетт она была самой сильной.

“Ублюдок. Я уйду, и мы больше никогда не увидимся. Потому что мы — не гребаные брат и сестра. Мы друг другу никто. И однажды… я о тебе забуду. Забуду, как ты выглядишь, пахнешь, забуду, какого цвета у тебя глаза. Как изгибаются твои губы, когда ты ухмыляешься. Забуду, каково это, слышать, что ты меня любишь”.

Но не сегодня. Почему? Студентка сама, толком, не могла ответить на этот вопрос. Наверно потому, что глубоко внутри ей, все же, хотелось ощутить — каково это, когда в самом деле признается в любви, ласкает тот, в кого она была влюблена все подростковые годы, вплоть до последних. Каково это, чувствовать поцелуи на теле от человека, который клялся в ненависти?

Каково?

Познать это, отпустить, и уйти. Потому что с тем, кто способен на слепую ненависть, на издевательства, будущего нет. С ним есть шанс на страх, на боль и на упреки, когда он будет вспоминать её маму.

У него тяжелое сердце из черного металла. Холодное, небьющееся и пустое.

Через пару секунд футболка опустилась на пол, а молодой человек стал сдирать с усталого тела бежевый лиф. Хотел увидеть грудь, соски, хотел взять их в ладони и сжать. Он… много чего хотел, но не много мог себе позволить. Пока что. “Сестра” не имела никакого опыта, не знала себя, не чувствовала, боялась.

— Всегда хотел увидеть тебя голой, с тех пор, как ты приехала. — Хрипел мужчина. — А потом увидел… там, в ванной. И совсем рехнулся. А ты хотела? Хотела видеть меня таким, как сейчас? — Андертест распахнул полы халата, резким, неаккуратным движением запустил руку в черные натянутые трусы, достав оттуда крупный твердый член с заметными бледными венами. — Это потому что ты. Посмотри на меня. Смотри, не отворачивайся. — Он вновь погладил студентку по голове, но направил лицо на себя, действительно не позволяя отвернуться. — Хочешь потрогать? Давай. Потрогай.

Она попятилась, но вскоре ощутила за спиной холодную стену. “Брат” надвигался, буквально, вдавливая в бетон коридора, затем резко взял её руку и опустил на ствол члена.

— Трогай. Видишь, до чего довела своего “братика”? — Он тихо засмеялся себе под нос, но тут же закрыл от хрупких прикосновений глаза и хрипло выдохнул.

Приятно. Маленькие, скользкие пальчики задевали головку, отверстие уретры.

- “Братик” от тебя без ума. — Продолжал мужчина. — Продолжай. Сделай так еще раз.

Одетт в очередной раз проглотила ком. Губы дрожали, правда, на этот раз не от позыва заплакать.

— Сделай. — Эрен вновь сжал её запястье, направляя женскую ладонь. Ему до озноба хотелось думать, что… он нравится. Что его любят, хотят в ответ, хотя бы немного. Хотя бы… чуть-чуть. И только её тепло позволяло это чувствовать. А еще сладкое, нестерпимое, потягивающее чувство, от которого никуда не деться. — Сделай, я люблю тебя. Смотри на это. Смотри. Видишь, как сильно?

Он резко нагнулся, вновь вжимая “сестру” в стену тяжелым, долгим, сильным поцелуем. Ощущая дрожь её губ, и легкий, нервный тремор.

— Идем в душ. Тебе нужно согреться и расслабиться. — Андертест обнял студентку, затем завел её в ванную.

Внезапный свет лампы резал глаза. Тут же раздался шум воды, мужчина включил кран, и тут же принялся стаскивать с девушки джинсы вместе с нижним бельем. Хотелось, чтобы совместный душ теперь был постоянно. Чтоб можно было постоянно трогать едва теплое тело под мокрыми струями, опускаться все ниже и ниже, чтобы вымыть… везде.

Опускаться на самое дно.

Он поднял голую студентку на руки и поставил в ванную, прямо в горячую воду, от которой поднимался легкий пар. Затем нервно скинул с себя халат с трусам, и влез следом, глядя, как Одетт ежилась и едва не рефлекторно старалась прикрыться. Дыхание в очередной раз сбивалось, когда она сжимала грудь руками, пыталась отвернуться, пряча красное лицо.

Как хотелось просто повернуть её к себе задом, и…

Но мужчина сжимал зубы. Поклялся себе, что ей понравится. Что… это будет лучшее, что она испытывала за жизнь. Физическая любовь. Ведь любви девушка не получала уже очень давно, в любой форме. А он мог дать эту любовь сейчас только в самой пошлой форме. Нужно было остыть. Требовалось много, чтобы остыть.

Эрен взял душевую лейку, чуть усмехнулся, после чего потянулся к гелю для душа, который стоял на краю ванной, и стал обильно поливать им толстый, гладкий, металлический шланг. Мыльный раствор капал в воду, уходил на белое дно. После мужчина тяжело, возбужденно выдохнул, затем принялся просовывать лейку у “сестры” между ног, достав с другой стороны.

— Что ты делаешь? — Словно в пьяном бреду спросила студентка, глядя как покачивался блестящий шланг для воды между ног. Покачивался, и… натягивался, медленно раздвигая половые губы, надавливая на клитор.

— Расслабься. — Раздался хриплый голос практически над ухом. — Тебе разве не нравится? Расслабься, получай удовольствие. Я помогу тебе помыться везде.

Он медленно начал тереть мыльным шлангом промежность, натягивая его все сильнее. Вправду приятно. Так сильно, что подгибались колени, причем внезапно, импульсивно, резко. Половые губы краснели, опухали, и теперь с мылом начинала перемешиваться смазка.

— Господи. — Одетт схватилась ладонью за кафельную стену, раскрыла глаза и уставилась на воду. Губы все еще дрожали, зрачки сами собой закатывались под верхние веки. От влаги слипались длинные ресницы, рот перекосило в сдавленном оскале, словно девушка была между пыткой и экстазом.

Дрочит ей шлангом от душа. Стоит, ухмыляется, и не собирается останавливаться. От уличного холода не осталось и следа, бледная кожа покрывалась малиновой сосудистой сеткой.

— Мы созданы друг для друга, разве нет? — Вновь раздалось практически над ухом. — Созданы. Я думал об этом каждую ночь, когда тебя не было рядом. Но теперь… ты рядом. Нас никто не осудит. Никто… не увидит этот маленький грязный секрет. И пусть мой отец горит в аду, если думал, что я к тебе не притронусь. Я притронусь. Я буду делать тебя своей каждый божий день.

Она до крови кусала губы, пытаясь сдержать пошлые тихие стоны. Не получалось. Эхо все равно разносило их по всей ванной, делало громче перманентных плесков воды. В какой-то момент мужчина резко остановился. Потянулся рукой вниз, и чуть подвинул шланг в сторону ото входа во влагалище.

— Сейчас будет еще приятнее. — Хрипло добавил он. — Больно не будет. Будет хорошо.

Одетт сдавленно вскрикнула, ощущая, как внутрь протискивалось что-то плотное, крупное и горячее. Она правда ждала боль, но боли не было. Только тяжелое, распирающее чувство, легкий, сладкий дискомфорт. Это натягивало. Протискивалось глубже внутрь, все глубже и глубже, пока “брат” продолжал тереть шлангом клитор и половые губы. Из-за мыла все внизу немного покалывало, но сейчас это покалывание казалось сумасводящим блаженством.

— Чувствуешь, как “братик” тебя любит? — Раздалось сзади. — Нравится это чувство?

Девушка попыталась схватиться руками за мокрый кафель, но вместо этого по нему скользили пальцы, сжимались в кулаки.

— Сейчас “братик” наполнит тебя своей любовью. До краев. Готова принять это? — Опять послышалось сзади, правда низкий голос иногда звучал сквозь зубы, или же его прерывал внезапный горячий вдох.

Молодой человек сдерживался. Столько, сколько мог, а долго сегодня он не мог. Иногда раздавались ритмичные, короткие, хлюпающие звуки. Студентка ощущала каждую рваную фрикцию, каждый толчок глубоко внутрь. Андертест действительно устал терпеть. Настолько, что иногда на воду капали крупные мутные капли предъэякулята.

Она вновь вскрикнула, когда вслед за последним толчком в матку стала вливаться вязкая, горячая жидкость. Мужчина запрокинул голову, оскалился и закрыл глаза. Испытать самое сильное блаженство, на которое способно людское тело.

Все вокруг темнело. От ощущения, что в нее сливают, измученную девушку накрыл безумный, неадекватно сильный оргазм. Трясло, ноги не слушались, от удара о ванну спасло только то, что Эрен схватил “сестру” под ребра, не позволяя упасть. Сперма текла по бедрам, сворачивалась, касаясь водопроводной воды.

— Сейчас мы смоем это и продолжим. — Другой рукой Андертест вновь взял гель для душа, и принялся намыливать не осознающую реальность студентку. Холода больше не было.

Одетт кусками помнила, как “брат” вынес её из ванной в белом махровом полотенце. Как занес к себе в комнату, положил на кровать, на которой спал сам. С ухмылкой навис сверху, начал целовать грудь, облизывать розовые упругие соски.

Она вновь сладко ощущала, как он терся головкой о вход во влагалище. Сладко возбуждающе, затем навалился, медленно вошел и схватил за подбородок, начиная очередной долгий насильственный поцелуй. Мужчина явно не врал, когда говорил, что ему требовалось много. Особенно сейчас, чтобы снять копившееся месяцами напряжение.

А ей нужна была одна ночь. Закрыть соленый гештальт многолетней нелюбви, чтобы уйти. Попробовать его чувства на вкус, чтобы перестать лить слезы о том, чего никогда не было. Было. Просто уйти потом будет сознательным выбором, а не победой злого, ненавидящего “брата”.