23. Тишина

Аппетита не было. Девушка с отсутствующим лицом таращилась в окно, глядя, как ползли по небу серые облака. Пахло беконом, яйцами, и еще какими-то овощами. Эрен… встал довольно рано. Очень тихо, чтобы не будить “сестру”, и, довольный, ушел на кухню готовить завтрак. Ведь одно из качеств хорошего мужчины — руки, растущие из правильных мест. Умение убрать, приготовить, позаботиться физически.

Непременно завтрак должен был произвести приятное впечатление. Одетт знала, что он так считал, и из-за этого не хотела выходить из комнаты. Не хотела начинать гребаный разговор, который очень нужно было начать, но испариться без слов — еще хуже. Как ни посмотри.

В конце концов, студентка все же нашла в себе силы подняться. Завернуть совершенно голое тело в теплое одеяло, и тихо выйти в ободранный коридор.

Раньше она мечтала, чтоб Андертест пригласил её к себе в комнату. Мечтала… дотронуться до его вещей, узнать, какой запах у его любимого пиджака, который иногда висел на спинке стула. Посмотреть, каких авторов он читает чаще всего. Теперь ночь у мужчины мечты… не вызывала никаких чувств. Лишь скользкое, болезненное ощущение, как когда наступают на воспаленный чирей. Мужчина мечты может взять её за шиворот и спустить с лестницы, если у него будет плохой день. Может схватить за щеки, и как следует сдавить, усмехнувшись.

Он никогда не будет её уважать. Она никогда к нему не подберется, не будет ровней или чем-то вроде этого. Тех, кто под ногой, не уважают. К ним проявляют милость. Их… могут трахать без особого согласия, а потом спустить с лестницы, если что-то пойдет не так. Потому что, чтобы Эрен не говорил, прошлого не изменить. Она по-прежнему дочь любовницы, а он — сын своего отца. Как бы не противился… сын своего отца.

Одетт неловко заглянула на кухню, наблюдая, как молодой человек с довольной улыбкой раскладывал приборы на столе. Хозяин. Тот, кто всем своим видом обещал быть хорошим семьянином, ибо ужасное детство научило его быть чуть меньшим ублюдком, чем он мог бы себе позволять на самом деле.

— Доброе утро. — Андертест ласково улыбнулся и чуть скосил на “сестру” взгляд прохладных светлых глаз. — Мне приятно видеть тебя голой. Практически голой. Тебе… идет снимать одежду. Даже жаль, что ты решила взять одеяло.

— Рассчитываешь на продолжение? — Девушка нервно прищурилась. По спине опять пополз необъяснимый холод.

— Почему нет? — Улыбка становилась все шире. — Садись, тебе нужно поесть. Как ты себя чувствуешь? Все хорошо?

— Да. Спасибо. — Глухо, на автомате сказала студентка, глядя будто сквозь “брата”. — Эрен. Нам… нужно поговорить.

— Хорошо. Конечно. — Он вскинул брови, присаживаясь напротив. Все-таки бекон с яйцами и овощами отчаянно вкусно пах, несмотря на то, что пару минут назад Одетт была уверена в полном отсутствии аппетита. — Ты хотела меня попросить о чем-то?

— Не совсем. — Постепенно волнение вчерашнего дня возвращалось обратно. Отчаянно долбило виски, заставляло сердце сжиматься, сводить руки из-за слишком сильного напряжения.

— А в чем тогда дело? — Молодой человек поднял одну бровь. Теперь в выражении скользнуло подозрение, взгляд становился давящим.

— В общем. — Одетт попыталась проглотить ком, хотя тот не глотался. — В общежитии, в котором я жила раньше, освободилась кровать. Я… жила там с подругой, и мне хочется к ней вернуться. Я по ней скучаю. И тебя чтобы не стеснять, чтобы не мешать, и. — Взгляд становился пустым. — Ты всегда этого хотел. Да и я, если честно, тоже. Сейчас появилась возможность съехать. Без каких-либо вложений с твоей стороны. И я думаю, я съеду.

— Что? — Из бледной руки вывалилась вилка, по кухне разнесся тихий металлический звон. Улыбка медленно сползала с лица.

— Ну, в общем, вот так. — Студентка пожала плечами, так быстро и неловко, что это движение походило на внезапный нервный тик.

— Так не пойдет. — Тихо сказал мужчина и что-то сжал в руке, то ли салфетку, то ли пачку зубочисток. — Чтоб я больше не слышал. Ты… останешься здесь. Я хочу, чтоб ты осталась здесь.

— Эрен, это глупо. — Одетт тяжело вздохнула. Губы дрожали, по спине пополз нервный холод. Диалог не задался.

— Нет, не глупо. — Он вытаращил глаза. — У тебя есть дом!! Зачем тебе куда-то уходить?? Шляться по каким-то подругам?! Если ты скучаешь по подруге, ты можешь пригласить её к нам на ужин. Для этого не обязательно бежать к ней жить.

Девушка непонимающе нахмурилась, уставившись в тарелку.

— Неужели тут так плохо? — Тихо добавил Эрен. — Если тебе не нравится, давай сделаем ремонт. Да… ремонт, почему нет? Он тут итак не доделан. Твоя комната, буквально, просит о чистовой отделке. Что скажешь? Давай сейчас сядем за каталоги и что-нибудь выберем, давно пора. А то моя женщина живет как в пещере. — Андертест с надеждой поднял брови, пока лоб поблескивал от влаги. Судя по всему, нервничала сейчас не только Одетт.

“Я не твоя женщина, мудак” — вертелось в голове, правда сказать это студентка так и не решилась. Сжала в холодных кулачках одеяло, в которое куталась, и в очередной раз попыталась спрятать испуганный взгляд.

— Слушай, я не думаю, что это нужно. У нас с тобой… странные отношения. Тебя носит из крайности в крайность, ты то меня ненавидишь, то… готовишь мне завтрак и постоянно намекаешь на секс. Слушай, я… я не могу так. Давай просто разъедемся, как и хотели изначально. Ремонт сделаешь на свой вкус, как тебе хотелось. А я там, как-нибудь, разберусь сама.

— Так было раньше, и я тебе объяснил, почему. — Эрен жутко раскрыл глаза. — Больше так не будет, можешь не беспокоиться. Я все для себя решил. Я… хочу продолжать то, что у нас есть сейчас. Я хочу. Продолжать.

— А я нет. — Честно призналась девушка, тяжело, обреченно выдохнув. — Послушай. Мне не по себе рядом с мужчиной, который со мной спит, и смакует надругательство над моей семьей. Который смакует… надругательство надо мной. — Она опускала голову все ниже. — По правде говоря, тебе нравлюсь не я. Тебе… нравится это чувство. Чувство, когда ты делаешь нечто такое с тем, кто разрушил жизнь твоей матери. Ведь… во всем виноват факт моего рождения. Если бы моя мать сделала аборт, то идти к мистеру Андертесту старшему ей было бы не за чем. Ключевым фактором стала возможность вырастить ребенка за его счет, ведь он… предлагал спонсорство. В общем, если бы не я, у твоей семьи все было бы хорошо. Ты это знаешь. И вот сейчас… тебе пришла в голову идея мстить прошлому таким вот образом. Идея привязать меня к кровати и наслаждаться. Возможно, ты думал об этом еще раньше, просто не подходил, потому что думал, что я твоя сестра. То есть… я была права с самого начала. Права, думая, что ты слетишь с катушек, когда узнаешь правду.

— Что ты, твою мать, несешь? — Эрен вновь гневно раскрыл глаза. — Да. Мне нравится чувствовать, что “нельзя”, наконец, превратилось в “можно”. Нравится мять твою кожу, нравится дышать тебе в ухо, но я не думал при этом о наших гребаных семьях. Скажу больше, мне теперь на них глубоко насрать. Гниют на кладбище? Пусть гниют, замечательно, потому что ни один человек мне не скажет, какой я плохой. Плохой, раз позволяю себе делать это с девочкой, которую должен считать сестрой. Хоть сводной, но сестрой. Которая выросла и превратилась из девочки в женщину под моим периодическим наблюдением. Они мертвы, и я буду делать все, что мне вздумается. Всё. Абсолютно все. — Взгляд опять становился жутким. — Так что ты никуда не пойдешь, Одетт. Мы сделаем тебе замечательную комнату. Купим все, что ты хотела. Все что угодно. А за это… ты будешь своего “братика” любить. Любить. Это все, что мне нужно. Ты никуда не пойдешь, забудь об этом. Ешь свой завтрак. — Мужчина гневно встал, бросив на столе столовые приборы, затем быстро вышел из кухни.

Студентка выдохнула. Глаза влажнели. Тремор.

На руки капали соленые капли. Девушка тихо шмыгала носом, щурилась и сжимала зубы, чтобы “брат”, ни дай бог, не услышал. Диалог не задался. Он не хотел её слушать, что, впрочем, очевидно. Тишина была бы продуктивнее, чем такая беседа. Что угодно было бы продуктивнее, даже короткий разговор о погоде. За окном сыпал крупный осенний снег. Зима близко.

Через пару минут он вернулся. Видно, все же услышал странные звуки из кухни, медленно вошел и вскинул брови, глядя на “сестру”.

— Ты расстроилась? — Глухо спросил Андертест. — Одетт. Расстроилась? — Мужчина осторожно присел на одно колено рядом, взял в ладони горячее, красное, мокрое лицо девушки и неловко склонил голову. — Одетт… я не хотел тебя расстраивать. Ну что плакать, что, зачем?

Злодей. Опять он злодей. Кто-то, кто заставляет рыдать, вместо того, чтобы быть тем, кто делает жизнь лучше. Светлее, легче. Кто-то… от кого хочется сбежать при первой возможности.

— Ладно. — Стал бубнить Эрен. — Ладно, Одетт, прости. Прости, я не хотел кричать, я не буду. Не плачь. Для меня очень важно, чтобы ты была рядом. Не как секс-кукла, я не знаю, как это выглядит в твоих глазах. Давай… давай, хотя бы, попробуем пожить вместе. Давай сделаем ремонт в твоей комнате, давай станем, я не знаю, как нормальная семья. И если у нас не выйдет — хорошо. Тогда можешь уйти. Но давай, хотя бы, попробуем. Здесь тебе точно будет лучше, чем в какой-то там общаге.

Он говорил искренне. Выглядел подавленным, иногда потерянным взглядом косился куда-то в сторону, и тут же закрывал глаза. Вытирал влагу со щек большими пальцами, затем скользнул руками вниз, пытаясь приобнять “сестру”. Мужчина нервничал. Так сильно, так заметно, как не было, наверно, со дня приезда студентки в эту квартиру.

— Одетт. Милая. — Продолжал Андертест. — Мне жаль. Мне правда жаль. Прошу, позавтракай, и давай замнем это. Я обещаю, если у нас не выйдет ужиться вместе, я больше не буду мешать и держать тебя здесь. Хорошо?

Она отчужденно кивнула.

— Ну вот. — Молодой человек мягко улыбнулся, и осторожно, едва ощутимо поцеловал “сестру” в теплый лоб. — Поешь. А я отвезу тебя на учебу, потом, вечером, заберу. А в выходные… поедем по магазинам. Накупим тебе всего самого лучшего, будешь самой настоящей принцессой. — Улыбка становилась все шире и нежнее. — Я пойду приму душ, ты пока завтракай. Приятного аппетита. — Он медленно поднялся, и вновь вышел из светлой широкой кухни.

Одетт тяжело выдохнула. Конечно она кивнет, а что еще остается. “Пожить какое-то время вместе” — это сколько? День, два? Неделю? Месяц? Что-то подсказывало, что-то… предательски точило внутри, пульсировала мысль, мол, если остаться тут надолго, то уйти будет еще сложнее. Квартира “брата” превращалась в зыбучие пески, каждый прожитый час здесь заставлял завязнуть больше, еще больше. Эта трясина… теперь не позволит себя покинуть, если не ретироваться сейчас. Босые ноги мерзли, касаясь пола, но еще больше мерзли мокрые от нервов руки. Даже когда Андертест был добрым, девушка его побаивалась. Он не был стабилен. Лишь перманентно возбужден, нервничал, сжимал челюсти и кулаки.

Она была причиной этих эмоций. Но это не меняло того факта, что они её пугали. Мокрые ресницы слипались между собой, дрожали, студентка зябла, таращась на узоры бекона на белой тарелке. Нужно поесть, даже если аппетит пропал после их диалога. Поесть, просто для того, чтобы “брат” не приставал с едой.

Эрен тяжело выдохнул, глядя на серые, ободранные стены знакомого коридора. Сердце отчаянно билось внутри напряженного тела, успокоиться не получалось. Он очень часто все портил. Очень часто, слишком, хотя, можно ли испортить то, чего, по сути, нет? Их отношений не было. Вместо отношений — тонкая, слабая, едва колеблющаяся ниточка, которую видел только мужчина. За то, помимо ниточки, можно легко различить всполохи взаимной неприязни, вражды. Андертест всегда твердил себе, что её место под мостом, и строил связь исходя из этого убеждения. Просто однажды он… рехнулся, когда понял, что твердит себе про мост, а сам настойчиво толкает “сестру” к себе под одеяло, и импульсивно кричит ей, что её место там. У него под боком, под теплым одеялом, на милой, маленькой подушечке. “Сестра” родилась для него. Именно для него, только для него. Отдать ему свою невинность, а потом и сердце.

Но сейчас все внутри скрипело от осознания, что сердца, похоже, лишился он. Где-то потерял. Где-то забыл. А потом случайно увидел его у этой светловолосой девочки с враждебным взглядом. Оно ему давно не принадлежало, иначе он был бы спокоен. Жил бы спокойно, существовал спокойно, а не кричал бы. Не культивировал бы внутри себя ненависть, чтобы хоть как-то уравновесить эти больные чувства.

“Нам просто нужен шанс” — бубнил Эрен себе под нос. “Шанс. Мы идеально друг другу подходим. Мы будем счастливы. Я тебя любил, а ты… любила меня. Прости, что я трепал тебе нервы. Прости, что обижал. Унижал. Но вот, я перед тобой, и я прошу у тебя прощения. А они… они все мертвы. Никто из них нас не осудит”.

* * *

Когда умерла мать Одетт, его никто не пригласил на похороны. Конечно, очевидно. Правда, Андертест знал, что это было за кладбище. Знал, и иногда даже порывался прийти туда с железной кувалдой, чтобы размозжить её гранитный крест ко всем чертям. Чтобы оставить от него только уродливые обломки, а затем плюнуть на могилу. Правда, молодой человек тут же себя останавливал, поджимал губы и говорил, что это бесполезная трата времени. Мертвым все равно, что делают с их надгробием. Мертвым плевать, кто ненавидит их погост.

Правда сейчас он, после того как отвез “сестру”, с грустной усмешкой ехал совсем не на работу. Уныло смотрел, как стеклоочистители сносили прочь хлопья снега, как все сильнее светлело небо, теперь больше похожее на зимнее, чем на осеннее. Эрен не понимал, зачем это делал. Почему. Просто хотел, и все тут, при чем так сильно, что позвонил начальству и сказал, что не придет сегодня. Те легко его отпустили. С лучшим работником… обращались очень уважительно.

На соседнем сидении авто лежала совсем не кувалда. В коричневой бумаге стыл огромный букет красных роз, ароматных, нежных. Иногда мужчина на них неловко поглядывал, но чаще смотрел на дорогу, наблюдая, как городские высотки сменялись сперва частными домиками, а потом и вовсе густым лесопарком.

В какой-то момент он свернул с основной дороги. Снег на асфальте не таял, но на нем оставались темные следы от автомобильных шин. Скрипели скелеты деревьев вперемешку со старыми раскидистыми елями. Вскоре впереди показались кованные приоткрытые ворота.

Самое крупное городское кладбище открыто практически каждый день для всех желающих. Кто угодно мог прийти, найти среди многих гранитных плит свою и пообщаться с почившим родственником или другом, вот только сейчас тут было предательски пусто. Возможно, сюда не ездили рано утром. А, возможно, на самом деле люди не очень-то любили кладбища, и отпускали умерших быстрей, чем можно ожидать.

Андертест ощущал странный коктейль эмоций. Нервозность, стыд. Печаль. Словно шел на встречу с живым, теплым человеком, а не с камнем на котором будет скупо вырезано нужное имя. Припарковав машину, он взял букет, и вылез наружу.

На голову сыпал снег. Оседал на черном пальто, оставался на волосах, и никак не хотел таять. Мужчина тут же его смахнул, и двинул вперед, со скрипящим визгом приоткрыв кладбищенские ворота.

Много крестов. Целое поле крестов, памятников, золотистых табличек с именами. Многие из них явно иногда протирали, а многие никто не трогал так долго, что они уже покрылись огромным слоем пыли и грязи. И в нем неумолимо прорастал скупой мох, который сейчас засыпал осенний снег. Всю землю вокруг засыпал снег, полчище лежащих под землей мертвецов сковывал внезапный сильный мороз. Молодой человек пытался представить, сколько людей здесь находится в вечном сне, и не мог. Очень много. Несравненно много.

Он медленно бродил среди чужих могил. Имя, имя, еще имя. Знакомой фамилии нигде не попадалось, и руки от волнения мерзли все сильнее. Однако, в какой-то момент Эрен все же, остановился. Остолбенел, уставившись на скромный приземистый крест.

Здесь много лет покоилась мать Одетт. Почему-то мужчина очень стыдливо прикрыл глаза, словно она знала все, о чем он думал. Знала, что хотел приехать с кувалдой. Очень давно. Он осторожно положил букет прямо возле креста, и его тут же стал засыпать снег. Волнение не отступало.

“Спасибо” — выдавил из себя Андертест, глядя на имя. “Спасибо за дочь. Спасибо, что она у меня есть. Я счастлив, что вы не стали делать аборт, счастлив, что она выжила. Простите, что не стал для нее нормальным братом. Простите, что не сумел стать… другом. Но я вам клянусь, я стану лучшим мужем, о котором она только могла мечтать. Спасибо… что вы есть. Спасибо, что вы жили. И простите меня”.

Он медленно развернулся и пошел прочь. Кладбищенская тишина сгущалась, снегопад усиливался.