25. Обнажение

— Так что? — Андертест раздраженно поджал губы, хотя и пытался смирить импульсивный гнев. Этот человек ему не нравился. Не нравились жесты, напускная вежливость и мягкость, чуть прикрытые глаза непонятного цвета, которые дополнительно скрывали бликующие стекла очков. А сильнее всего не нравилось, что он названивал Одетт по утрам. Его любимой, милой Одетт с какой-то стати названивал учитель.

— Да, все нормально, она засиделась в университете. — Подумав, со вздохом ответил профессор. — Жаль, что сложившаяся ситуация заставила вас волноваться. Я слышал, Одетт искала зарядку от телефона, думаю, у неё сел мобильный, и она не смогла до вас дозвониться. Здесь непогода, так что я дал ей ключ от комнаты в общежитии и позволил там переночевать.

— В общежитии? — Мужчина медленно поднял брови, но затем тут же опять нахмурился и сжал кулаки. — Могу я пройти на территорию, чтобы её увидеть?

Бертлен вновь задумался. Спокойный, прохладный взгляд скользил по снегу, молодой человек решался. С одной стороны сестра очень хотела побыть одна. А с другой… она нервно носилась по этажу, когда узнала, что разъем зарядки большинства студентов ей попросту не подходит. “Он будет волноваться!!” — кричала девушка, вытаращив глаза. И, почему-то, учителю казалось, что в этих глазах был не страх. Не страх… наказания от злого сожителя, но куча ужасных, очевидных переживаний об его состоянии. “Он же, наверно, пойдет меня искать. Пойдет искать, а он не так давно лежал в больнице, с пневмонией. Господи, как это все не вовремя. Слушай, если я не найду тут зарядку, я, наверно, пойду домой”.

— Да, хорошо. — Профессор вздохнул. — Она очень о вас беспокоилась. Пройдите через университет на задний двор, я позвоню охране, поставлю их в известность о вашем приходе. С правой стороны будет серо-желтое здание общежития. Комната Одетт — четыреста двенадцать.

— Спасибо. — Эрен облегченно выдохнул. Теперь этот человек раздражал его… чуточку меньше. И вызывал, в каком-то роде, благодарность. Импульсивная ревность растворялась, уступая место совсем другой печали.

Она, все же, осталась ночевать в университете при первой возможности. Она хотела вернуться в общежитие, и было глупо это отрицать, или пытаться как-то купировать. Андертест… её достал. Он её просто достал, и сейчас мужчина как никогда это понимал. Ей был плевать на ремонт, на замечательную комнату. На теплую, вкусную, домашнюю еду от него. У всего есть предел прочности, он сам это говорил.

Шаги эхом отдавались в тусклом фойе университета. Охрана провожала Эрена внимательным взглядом, пока тот не скрылся в проеме задней двери. Он продолжал к ней идти, а сердце невменяемо сильно билось в груди. Опять заявился, нарушил личное пространство, приволокся, когда его не звали. Когда от него… явно хотели отдохнуть. И если б Одетт правда волновалась, как и сказал тот учитель, то сразу пришла бы домой. А так… она просто хотела, чтобы её оставили, наконец, в покое. Чтобы назойливый “брат” исчез.

В какой-то момент Андертест остановился под ужасающе сильным снегопадом. Остановился, уставившись на собственные ботинки, и подумал, а не повернуть ли назад. Может, если девушка так хочет от него отдохнуть, то стоит дать ей это сделать? Прекратить маячить перед глазами, навязывать себя, что-то твердить о шансе и о счастливой жизни в недоделанной квартире. Может, если его настолько сильно не хотят видеть, нужно прекратить делать то, что он сейчас делает.

Мужчина поднял грустный взгляд на окна общежития. Во многих горел свет. Люди мелькали мимо, кто-то уже готовился ко сну, а кто-то еще даже не думал. Студенты просто жили свою простую, незатейливую, любопытную жизнь.

В конце концов, Эрен все-таки двинулся вперед, с мрачной усмешкой понимая, какой же он слабак. Он не вывозит отказа. Не вывозит невзаимность, в которой много лет жила “сестра”, и которой даже хватало сил лгать о родстве. “Если она не хочет меня видеть, я не буду лезть” — повторял Андертест сам себе, приближаясь ко входу. “Просто удостоверюсь, что с ней все хорошо. Просто… дам понять, что все нормально. Посмотрю на нее и пожелаю спокойной ночи”.

На входе его никто не остановил. Тусклые коридоры были удивительно пусты, а впереди виднелась одинокая тонкая лестница. Пальцы мерзли, ноги отяжелели. Снег, который сыпался на мужчину на улице теперь начинал таять, волосы и пальто мокли, вода капала на пол. Уродливыми пятнами расползалась по одежде.

Дверь с табличкой “412” показалась как-то поразительно быстро. Молодой человек так и стоял напротив неё, не в силах заставить себя постучать. Наверняка Одетт будет в ужасе. Будет думать, что он сейчас на нее наорет, начнет обвинять, проклинать, схватит, и потащит домой.

А он просто безумно, сумасбродно боялся невзаимности. Наверно потому, что невзаимность была бы логичным итогом. Так боялся, что даже после извинений продолжал все портить, все ломать. И вот, невзаимность сейчас стояла прямо перед ним. С небольшой табличкой из трех маленьких цифр.

Через пару минут Эрен, все же, поднес к двери кулак и тихо постучал. Внутри сразу послышалось тихое шевеление, затем щелчок замка. В коридор высунулась белесая голова.

Вся розовая, едва не красная. Девушка поправляла куртку, тяжело дышала и едва не отшатнулась, увидев в дверном проеме “брата”. Тот продолжал стоять, как вкопанный, рассматривая её лицо, и только сумел выдавить:

— Привет. — Буквы мешались в голове. Голос осип. — Я, в общем… разволновался, когда ты не вернулась домой. Ну… я очень рад, что с тобой все хорошо. — Молодой человек попытался улыбнуться.

— Ты весь мокрый. — Пробормотала Одетт, сглатывая ком. — Эрен.

— Там сильный снегопад. Ты правильно сделала, что осталась. Не переживай, я вызову себе такси до дома. — Он больше не знал, что говорить. Опустил глаза, глядя на тусклые блики, что скользили по коричневому ламинату. Иногда сам собой вздрагивал уголок рта. — Ладно. Я… наверно пойду. Звони, если что.

— Я не могу, у меня сел телефон. И ни у кого тут нет зарядки. — Голос дрожал. Она растерялась. Сперва на самом деле испугалась, но теперь мялась, и нервно топталась в дверях. — Я даже хотела идти домой сейчас.

— Правда? — Мужчина оторвал от пола зрачки, но тут же прикрыл их веками с черными мокрыми ресницами. На пол правда продолжала капать вода, холодные струи стекали по бледному лицу. — Это… теперь не обязательно. Я очень рад, что смог тебя найти, и поговорить с тобой.

— Эрен. — Одетт съежилась. — Ты весь мокрый. Подожди, куда ты. Ты только недавно болел, и вот опять мокрый.

— Я же сказал, ничего страшного, я закажу до дома машину. — Он вновь попытался выдавить нечто вроде дружелюбной улыбки. — А вообще… прости, что я лезу. Мне не стоило. Если после всего ты не хочешь меня видеть, то мне нужно принять это. Я просто… даже не знаю, что сказать в свое оправдание. Ничего, наверно. — Мужчина опять опустил глаза. — Я просто хотел быть с тобой.

Она молчала, таращась куда-то в пол. Подбородок дрожал.

— Ладно, мне нужно идти. Поздно, завтра на работу. Спокойной ночи. — Андертест кивнул “сестре”, правда та тут же схватила его за рукав. Схватила и сжала, казалось, мертвой хваткой.

— Эрен, ты мокрый. — В очередной раз пробубнила студентка. — С тебя вода ручьями течет, а там мороз. Ты не можешь идти мокрым в мороз. Не можешь. Ты можешь… только остаться тут.

— Тут? — Он непонимающе поднял брови.

— Да. Тут. — Одетт зажмурилась. — На этаже есть несколько общих душевых. Ты сам мне говорил, когда я приходила холодная, что нужен горячий душ. Помнишь? Давай, ну, душ. А я попробую заказать сюда пиццу, пока не очень поздно. Ты какую любишь пиццу? — Ресницы мокли. Она едва держалась, чтобы не разрыдаться.

— Маргариту. — Тихо ответил Андертест. — И еще креветки.

— А я пеперони. — Девушка в очередной раз проглотила ком. — Давай две закажем. Я голодная.

— Давай. — По спине полз необъяснимый, сладкий холод. Сердце по-прежнему неумолимо колотилось под грудиной, но теперь совсем по другой причине.

— Заходи. Раздевайся. — Студентка завела “брата” в небольшую уютную комнату, и тут же принялась помогать снимать тому пальто. На самом деле она понятия не имела, можно ли оставлять гостей на ночь, но сейчас ей было все равно. Все равно даже на то, что из общежития могут вышвырнуть после такого финта.

Одетт не понимала, что чувствовала. Но руки сами стряхивали с шарфа мужчины лишнюю влагу, а потом сами тянулись расстегивать ему чуть влажную рубашку.

— Ты нараспашку шел? — Тихо спросила она, осторожно коснувшись его прохладной груди.

— Пытался экономить время. Я думал, с тобой что-то случилось. — Хрипло отвечал Андертест.

— Прости, что заставила волноваться. — Девушка осторожно его погладила. — Такой холодный.

И такой красивый. Как всегда. Убийственно красивый. Лицо продолжало краснеть, только теперь не от волнения.

— Все хорошо. Главное, что ты в порядке.

В комнате повисло тяжелое молчание, которое лишь иногда прерывали два нервных дыхания. Сбитых и глубоких. Случайный свет даже сквозь снег пробивался в помещение, освещал длинное мужское тело, рельеф мышц, бликующие пряди мокрых темных волос.

— Я тебя люблю. — Вдруг с привычной хрипотцой выдал Эрен, осторожно поднеся к голове “сестры” руку, и осторожно, невесомо коснулся её щеки.

Ему было сложно содрать с себя последнее, чем он себя защищал. Содрать неуместную злость на нелюбовь, невероятно давящую ауру, токсичную силу. Но он содрал. И просто стоял здесь под тусклым светом, уставившись в пол. Голый, скорее, ментально, не только физически.

— Я очень хотел тебя увидеть. — Тихо продолжал мужчина. — Я… очень тебя ждал. Прости за навязчивость. Прости, что я давлю. На самом деле я боюсь, что ты уйдешь. Так боюсь, что… несу какую-то чушь. Лезу с тем, что тебе совсем не нужно. — Погладив женскую щеку, он медленно опустил руку. — Но если ты скажешь, что тебе может понравится, я буду делать как надо. Если… захочешь сказать. А если не захочешь, я пойму. — Глаза чуть поблескивали в зимней тьме.

Она в очередной раз проглотила ком. Кто знал, что однажды настанет тот день, когда ей выпадет шанс увидеть его в таком виде. Увидеть, как опускается огромный ментальный щит, за которым живут все люди на земле. Этот щит правда твердый, сквозь него не пробиться, потому что за ним всегда прячут все самое нежное и неловкое. За ним прячут слабость. То, что нужно защищать.

Наверно, это шанс отомстить. За боль, за унижения, за оскорбления мамы. Шанс вылить все, когда он уязвим, и сейчас каждое слово, каждая буква достигнет цели.

“Что ты собрался мне давать? Я тебя ненавижу, тварь, я мечтала, чтоб ты исчез. Мне мерзко тебя касаться, мне мерзко думать, что между нами что-то было. Ты настолько отвратителен, что я до сих пор мечтаю, чтоб однажды ты просто не вернулся с работы. Чтобы… делся куда-нибудь. Чтобы замерз под мостом”. Ведь под мост он хотел отправить её, разве нет?

Скорее всего, он в очередной раз опустит после этого глаза. Быть может даже попытается выдавить нечто вроде картонной, больной улыбки. Тихо, осторожно попрощается, даже не забирая пальто, и уйдет. По-прежнему будет таять вода с его волос, стекать по лицу, и мешаться с совсем другой водой. Соленой и горячей.

Она больше не увидит его после этого. Он не вернется в квартиру, просто растворится в снегу, медленно бредя в неизвестном направлении. В этот момент их пути разойдутся, насовсем. Мужчина оставит ей квартиру, бросит родительский дом, хотя когда-то клялся, мол, ни за что не станет его бросать.

Единственный шанс отомстить, за все. За страх, за каждую слезинку, но язык одеревенел, а губы дрожали. Одетт с ужасом понимала, что не смогла бы сейчас сказать что-то подобное даже под дулом пистолета. Вместо этого она потянулась, и тоже коснулась прохладной мужской щеки.

— Ты мне всегда так нравился. — Сипло бормотала девушка. — Так нравился. Я видела тебя во сне, очень часто. Чаще, чем маму. А я… я тебе нет. Ты меня очень обижал. Смеялся надо мной.

— Одетт. — Он неловко поднял брови и накрыл её руку своей ладонью. — Прости меня. Я не буду оправдываться, мне нечего сказать. Я… не могу передать, как мне жаль. И я не знаю, как это восполнить. Но если ты решишь… остаться, я приложу все силы, чтобы восполнить. Я клянусь.

Наверно, она хотела это услышать. Всегда мечтала, потому что сколько бы студентка не пыталась отсечь то, что чувствовала, у нее это плохо получалось. Да, возможно, время лечит. Возможно, в какой-то момент эта обида, эта боль переродиться в пустоту. И, возможно, на том жизненном этапе она даже сможет ходить на свидания и вежливо улыбаться своим потенциальным партнерам.

Потом так же вежливо выйдет за кого-то замуж. Будет пластмассово улыбаться объективу профессиональной камеры, поедет на курорт в свой медовый месяц просто потому, что все так делают. Наверно, это будет даже… вполне неплохая жизнь. Размеренная, нормальная, как у всех. Да, лишенная каких-то безумных чувств, но у кого они сейчас? Разве что на экранах телевизоров. На страницах книг.

Или тут. Прямо здесь, в этой темной, интимной комнате.

— Сколько бы я не мечтала, ты никогда не был моим. У тебя был кто угодно, но не я. — Несколько слезинок, все же, упало на пол. Студентка продолжала гладить большим пальцем его щеку, пока глаза застилала соленая пелена.

— Я всегда был твоим. — Голос дрогнул. — Каждую минуту. Каждый день. Я постоянно о тебе думал, и либо проклинал, либо представлял без одежды. — Мужчина грустно, мрачно усмехнулся, но эта ухмылка тут же слезла с лица. — Прости, что говорил гадости о твоей матери. Ты не представляешь, насколько я сожалею о любом своем слове.

— Не уходи сегодня. — Уголки губ дрожали все сильнее. — Пожалуйста.

— Конечно. — Эрен тяжело выдохнул. — Пицца?

— Можно еще пирог с апельсином. — Слезы продолжали ползти по горячим щекам.

— Что угодно. — Он медленно потянулся, и сгреб “сестру” в осторожные, нежные объятия. — Что угодно. Как скажешь, так и будет.

Она впервые обняла его в ответ, и пальцы с короткими ноготками чуть впивались в плотную бледную кожу. Молодой человек по-прежнему тяжело дышал, клал на голову Одетт подбородок, мягко её поглаживал.

Девушка постепенно успокаивалась. По телу разливался горячий озноб, руки покрывались заметными мурашками. Красивый. Пугающий. Злой. И… самый лучший. Самый необыкновенный, осторожный, мягкий. Он как скала над ней нависал, но только сейчас это больше не пугало. Внезапно исчезло чувство, словно Андертест может сделать что-то плохое. Не может, давно. Давно раздается невидимый звон цепей, которые были надеты на это чудовище. Цепей, которые он принял сам, потому что не мог иначе. Иначе… он сам повырывает себе все волосы, если сделает больно, шансов больше не будет. Но мужчине не нужно больше, ему нужен только один.

И он будет любить эти цепи. Как и милого, неловкого человечка, к которому они вели.

Эрен все еще ощущался нестерпимо холодным, но отпускать его в душ, несмотря на нужду, не хотелось. Может, можно было согреться как-то еще.

В темноте был заметен мутный силуэт небольшой одноместной кровати. Одетт неловко на нее косилась, ощущая, что язык деревенел все сильнее. Невменяемый стук сердца заставил мокнуть и без того красный от стыда лоб, в животе все скручивало, чуть вздрагивали пальцы.

— Тебе, наверно, мокрые джинсы тоже нужно снять. — Едва выдавила из себя студентка. — Чтобы не… не холодили. — Зрачки нервно метались по полу.

Мужчина чуть отстранился и расстегнул их, стягивая с тела. Она украдкой на него смотрела, разглядывая изгибы рук, широкую шею. Силуэт груди, торса, и… ниже. Туда, где все еще была довольно прочная черная ткань.

Он так хотел, чтоб Одетт его трогала. Чтобы стеснялась, но все равно неловко гладила, терлась об него горячей щекой. Хотел… увидеть в глазах любовь. Симпатию, желание, или, хотя бы, что-то похожее на эти чувства. Сколько бы Эрен не был настойчивым, сколько бы не был активным, он все равно хотел ощущать, что его любят. Слышать тихие, сладкие стоны, в которых нет страха и боли. Девушка косилась на него, и чувствовала это, буквально, кожей. Молодой человек злился, выходил из себя, давяще повышал голос, а сам смотрел ночью в потолок и представлял, что его любят. Только это. Всегда одно и то же.

— Ты можешь полностью раздеться. — Вдруг выпалила она, безумно таращась в пол. — В смысле, ну… сюда никто не зайдет. — Пальцы нервно перебирали подол футболки. От собственных слов становилось стыдно и жарко.

— М? — Андертест поднял брови, затем тут же их опустил, словно что-то осмысливал. Размышлял.

В следующую секунду он медленно подошел, глядя в глаза “сестре”. По-прежнему тяжело дышал, рассматривая пунцовые щеки. Хотел, было, податься вперед. Схватить за лицо, поцеловать, так сильно, чтоб у нее подкосились ноги, но, почему-то, продолжал стоять.

— Я тебя люблю. — Едва слышно сказал мужчина. — Очень. Больше всего на свете. Поэтому… я скажу. Тебе всего восемнадцать лет. Мы несколько раз уже были вместе, и это были лучшие ночи в моей жизни, но никто из нас тогда не думал о последствиях. У меня нет презервативов, я ни на что не рассчитывал. Ты готова к тому, что может быть? Я буду счастлив, если ты родишь мне детей, но ты. Ты готова?

Вновь по телу стал гулять нервный холод. Одетт в самом деле очень безответственно и наивно об этом не думала. Возможно, она бы поняла, что что-то не так, только когда случилась бы задержка. Девушка рефлекторно облизывала губы, сжимала и разжимала кулаки.

— Ну. Я. — Она мялась. — В детстве я мечтала, что вырасту, и у нас с тобой будет семья.

— А сейчас? — Он вскинул брови, заводя ей за ухо короткую прядь волос.

— Будь что будет. — Хрипела студентка. Ресницы дрожали. — Сделай это со мной. Не сдерживайся.

Эрен ждал этих слов. Ждал, как самых желанных, самых сладких. Слаще будет звучать только “да” на предложение о замужестве. Он оттянул большим пальцем резинку трусов вниз, высвобождая давно плотный, розовый от перевозбуждения член. Пусть смотрит, после признания в любви это уместно. Все равно мужчина ощущал это слишком часто, когда её видел. Пусть почувствует. Её любят во всех смыслах. Нежно, заботливо, чисто. Грязно. Пошло.

Одетт проглотила ком, и осторожно коснулась отверстия уретры. “Брат” тут же напрягся, выдохнул, прикрыв глаза. Он получал несравненное, нестерпимое удовольствие, когда она смотрела на него в таком виде. Когда неловко трогала, когда смущалась до дрожи, и шок, стыд, мешались с возбуждением.

Чем дольше студентка смотрела, тем заметнее на стволе становились вены. Она чуть надавливала на них пальцами, едва ощутимо гладила, тяжело дыша через рот. Воздуха не хватало.

Андертест потянулся рукой к её джинсам, и порывистым, неосторожным движением их расстегнул. Стал небрежно их спускать, вместе с мягкими хлопковыми трусами. Слабый свет скользил по бледным ногам.

— Я тоже хочу на тебя посмотреть. — Хрипло сказал он. — Хочу посмотреть.

Мужчина стал оттеснять “сестру” к небольшой кровати. Через пару мгновений та почувствовала её ногами и рефлекторно села. Железные руки схватили студентку под колени и резко развели их в стороны, а два темных, безумных зрачка уставились на промежность. Эрен бесстыдно разглядывал изгибы розовых, чуть вспухших половых губ, поблескивающий в темноте клитор.

— Смотри. — Повторял он, когда навалился сверху, опираясь обеими руками на холодную стену позади Одетт. — Смотри на это. Ты же хотела этого?

Она действительно смотрела. Как красноватая головка раздвигала половые губы, втискиваясь внутрь, как вслед за ней все глубже проникал ствол. Глубже, глубже… до момента, пока телом не стали ощущаться чужие, темные, прямые волосы. Затем Андертест чуть отстранился, вновь показалась кожа члена, но тут же опять вошел, с резким, хлюпающим звуком.

Девушка раскрыла рот, и тут же закусила нижнюю губу. Послышался рваный стон, но мужчина тут же зажал ей рот рукой.

— Тише. — Раздалось над ухом. — Тише, нас услышат. Здесь нельзя так делать. Но нам же все равно, да?

Толчки продолжались. Иногда раздавались случайные скрипы несчастной кровати.

Ей хотелось, чтобы он это делал. Чтобы не останавливался, тяжело дышал в ухо, хотелось просить его не останавливаться, но Эрен плотно зажимал ей рот. Иногда касался горячим языком мочки уха, чуть задевал её ровными прямыми зубами.

Мужчина ждал этого очень долго. Момента, осознания, что он нужен, его хотят. Что… его любят. В той мере, чтобы краснеть, намекать на секс. И от этих мыслей сносило крышу. Она сладко вздрагивала от его прикосновений, закатывала глаза, мычала ему в ладонь. “Сестренка”, которая родилась для него, готова была сама это сказать. “Мое, мне” — стучало в голове. “Это все мне”. Тонкие бледные руки, грудь с плотными сосками, которые виднелись сквозь ткань футболки. Светлые, мягкие волосы, дрожащие реснички.

— Любимая. — С перекошенным лицом повторял Андертест. Хотелось кончить. Наполнить, заставить дрожать, хотя он сам давно ощущал нервный озноб. Иногда молодой человек полностью вынимал член, безумно глядя вниз, на скользкую ниточку между половыми губами и головкой, но затем резко входил снова, и слышал очередной сдавленный стон.

В какой-то момент он издал сиплый, тяжелый рык, сжимая руки в кулаки.

Одетт зажмурилась и выгнулась, ощущая, что жидкости становится внутри слишком много. Горячей, вязкой, хлюпающие звуки становились все громче. В животе расползалось отвратительное, влажное тепло.

Мужчина продолжал. Так же тяжело дыша, продолжал, заталкивая сперму все глубже. Ей нравилась мысль, что она внутри. Нравилось, что в нее скоро сольют снова, от этого тело накрывало невыносимое чудовищное наслаждение.

Пальцы на ногах подгибались. Оргазм застилал глаза плотной пеленой, девушка дрожала. Рефлекторно открывала рот, царапала руками постель под знакомые звуки мерных толчков.

Она впервые в жизни ни о чем не жалела. Не жалела, даже если завтра проснется беременной в восемнадцать лет, просто неловко улыбнется и погладит рукой живот. В конце концов, студентка правда мечтала о семье с Эреном. Столько, сколько себя помнила.

Наверно, пицца подождет.