Глава 16

Когда наверху с тяжелым хрустом треснул небесный свод, Устинья все еще сидела на земле, прижавшись к березе и не имея отваги показаться из леса. Она понимала, что́ сейчас должно твориться близ озера, на игрищах – не для того мертвая литва потянулась туда всем войском, чтобы ладу петь[22]! Чем она поможет? Литва ее не видит, но только и всего…

Дядька Куприян… Демка… где они? Устинья обмирала от ужаса, думая, что они могут попасть в зубы упырям, ее тянуло бежать искать их, но она понимала: им же будет легче отбиться, если не придется защищать ее. Она вроде пока в безопасности – они были бы рады это узнать.

Громыхнуло еще раз – лес содрогнулся. В вершинах возник шум. Шорох, ровный, все сильнее с каждым мгновением, потек сверху вниз – а потом на лицо Устиньи упали первые холодные капли.

Да это дождь! Гром грохотал уже непрерывно, на небе молнии перебивали одна другую, как борющиеся огненные змеи. Бесчисленные капли ударили по листве. Повинуясь животному чувству, Устинья побежала – сама не зная куда. До ближайшего жилья было несколько верст, пока доберешься, промокнешь до нитки. Она уже была почти мокрой, по лицу текли струи, вздевалка на плечах напиталась дождевой водой. Устинья сама не знала, где надеется найти укрытие, но бежала, страх не давал ей стоять.

Пробираясь через лес, она вдруг наткнлась на колючие еловые лапы. Очередная молния высветила высокую ель; ее раскидистые лапы были опущены к самой земле. Устинья встала на четвереньки и проползла под лапы.

Вода перестала на нее падать – ель закрыла ее лапами, будто курица цыпленка крыльями. Каким-то кусочком сознания Устинья помнила, что в грозу опасно находиться под высокими деревьями; мелькнуло воспоминание о рассказе дядьки, как троих мужиков поразила молния от идола каменного. Она сама видела на руках у Великуши и Иванца красные ветвистые следы. При разговоре с кузнецом теперь приходилось кричать – иначе он не слышал, а Иванец, так ловко бившийся с Демкой на боях Зеленого Ярилы, только-только начал подниматься с постели. Устинья не хотела, чтобы нечто такое случилось с ней, но не хватало решимости вылезти из-под ели, под плотные струи холодного дождя. Не касаясь ствола, она встала на колени и съежилась лицом вниз, сжалась в комок, обхватив руками голову. Полог еловых лап создавал ощущение приюта, почти безопасности, и Устинья была полна горячей благодарности к этой ели. Зажмурившись, прижавшись к земле, укрытой плотным слоем старой колючей хвои, старалась ни о чем не думать, а только вслушивалась в громыхание неба и ждала, пока все кончится.

Что это за гроза? Небо разгневалось на злополучную Великославльскую волость? Или, наоборот, пришло на помощь? Ведь известно же, что всякая нечисть боится грозы, а когда молнии бьют в землю и воду – это Громовой Илья преследует врагов пламенными стрелами. Устинья пыталась молиться про себя, но не могла связать двух слов; «Отче наш» вдруг перетекал в просьбу выставить тын железный от земли до неба. Бросив эти попытки, Устинья только твердила про себя: Никола Млостивый, Михаил-Архангел, Гавриил-Архангел, святой святитель старец Панфирий, Кузьма и Демьян…

…Очнувшись, Устинья ощутила неудобство и холод. Желанныи матушки, да она заснула! Прислушалась: вокруг было почти тихо, раздавался только шорох капель с ветвей. С трудом Устинья повернула окоченевшую шею, подняла голову – повеяло плотным духом влажной зелени и мокрой хвои. Этот здоровый запах подбодрил Устинью, и она распрямилась. С трудом села, стараясь не оцарапаться о низко нависшие еловые лапы – при каждом касании с них падали обжигающе-холодные капли.

Было уже не темно – рассвет пришел. Самое отважное существо в мире – рассвет, он приходит, какие бы ужасы ни творились ночью. Приходит – и люди жмурятся от страха, увидев то зрелище, какое он им приносит. А ему – ничего, улыбается, играет росой…

Гроза давно ушла, дождь прекратился. В лесу пересвистывались птицы – звонко, нежно, лишь немного робко. Устинья подвигала плечами, потом, собравшись с духом, попозла из-под ветвей наружу.

Как и ожидала – промокла, еще пока лезла, все тело охватила зябкая дрожь от увлаженной одежды. Выбравшись из елового шатра, Устинья встала на ноги. Все тело затекло, но от движения к нему возвращались жизнь и бодрость. Весь лес был напоен влагой от ночного дождя. Устинья огляделась – и куда идти? Определилась, где болото, – значит, ей в другую сторону.

Стараясь не задевать мокрые ветки, Устинья осторожно направилась, как она надеялась, к озеру. С каждым шагом ее все сильнее одолевала жуть. Что если… она осталась… одна… Одна, уцелевшая после нашествия упырей… во всей волости… Куприян… Демка… Прочие барсуковские, мужчины и женщины, ее подруги… Нет, не может быть! Гроза разогнала упырей, люди успели спастись… А мысль бежала вперед, рисовала ей молчаливый берег озера, лежащие тела… Пустые Барсуки, навсегда покинутые избы… Вымершее Сумежье, Мокуши, Песты, Велебицы… Устинья так сильно вздрогнула, что плечи передернулись: вообразила родную волость, населенную одними упырями. Да нет же, прошла самая страшная ночь в году, они больше не посмеют выйти из болота… Ее и тянуло ускорить шаг, и страшно было это сделать. Она хотела скорее увидеть, к чему привел ночной набег, и боялась этого зрелища. Нетерпение победило страх – Устинья почти побежала, уже не обращая внимания, что каждая задетая ветка окатывает ее холодными брызгами.

Пока она шла, совсем рассвело. Деревья поредели, впереди блеснуло озеро. Устинья вышла на поляну, боязливо огляделась. И снова вздрогнула, прижала руку ко рту. На траве лежала какая-то баба – по одежде Устинья не признала ее, а на залитое кровью мертвое лицо бросила лишь один взгляд и тут же отвернулась.

Постояла, закрыв лицо руками и судорожно сглатывая. Ей все это не приснилось. И куда теперь идти? Пробираться скорее домой, в Барсуки? Надеяться, что Куприян и Демка уже там? Или… обходить поляны и искать их… их тела?

Оглядев озеро и сообразив, где находится, Устинья повернула в сторону Барсуков. Поскорее пробежала поляну, больше не глядя на мертвую бабу, вступила в лес… и отшатнулась, наткнувшись взглядом на что-то живое.

В первый миг подумала, что это упырь, и замерла деревцем – понадеялась на защитную силу лесного колечка. Но встречный уставился прямо на нее единственным глазом: хоть и жуткий с виду, он был на белом свете зряч.

– Д-дед Замора… – прошептала Устинья. – Ты ли?

– Ты жива, упыриная невеста? – хмыкнул в ответ старик. – Я думал, тебя первую под белы рученьки в Черное болото увели…

– Дед Замора! – Устинья заломила руки. – Ты не знаешь, где мой дядька? Где Демка сумежский? Ты не видел их? Они живы?

– Дядька твой на Гробовище. А Демка… тебе ли не знать?

– Откуда мне знать! Где он, скажи на милость? Он жив?

– Ты ж сама увела его… – Старик прищурил на нее единственный глаз.

– Куда увела?

– Не знаю, не знаю… Видел, ты вела его, а он шел за тобой, будто барашек на веревочке.

– Я его и не видела… Где это было-то? Куда… вела?

Дед Замора видел Демку с девкой, которую принял за Устинью? Ее затрясло, и уже не от холода мокрой одежды.

– Дедушка, где ты их видел? – настойчиво повторила Устинья. – Покажи мне!

Дед Замора молча сделал ей знак идти за ним. Провел ее по тропке, вывел на маленькую полянку, шириной в три-четыре шага. Из-за тесноты здесь не было никаких следов ни гулянья, ни, к счастью, упыриного пиршества.

Зато на песке отпечались следы. Кто-то прошел здесь – с травы на песок, с песка – в воду. Прямо в воду. Ближние к воде следы уже замыло волной, но было ясно видно: тот, кто вошел здесь в озеро, не вышел назад.

– Как же…

Устинья оглянулась, но старика не увидела: он пропал, скрылся снова в зарослях, пока она, заледенев, разглядывала эти следы. Не может быть, чтобы это был Демка. Может, кто-то другой… купаться полез, а выплыл на другой поляне… Так Устинья старалась успокоить себя, но не получалось. От цепочки отпечатков веяло безнадежностью. Последний путь – в один конец… Душу заливало холодом.

Устинья прижала к груди руку с лесным кольцом. Потерла его пальцами другой руки. Демкино лесное колечко… Накатило ясное чувство: это кольцо – все, что ей осталось. Нету больше в белом свете того, кто его ей принес. Нигде нету – ни в Барсуках, ни в Сумежье. Озерная трава шелестела, мелкие волны полизывали берег. А Устинья ощутила себя такой одинокой, будто на свете нет больше ни одного живого человека. Она и не заметила, как много места в ее душе постепенно занял Демка сумежский. Сама толком не зная, в какой день это случилось, она приняла его как свою судьбу. И вот он исчез – вместе с ним исчезло ее сердце, счастье, будущее. Мысль искала, на что опереться, обо что согреться, – и находила лишь пустоту.

– Да что же это такое? – во весь голос закричала Устинья, вдруг переполнившись обжигающе-холодной ярости. – Да как ты посмела, тварь проклятая! Господи Боже, да почему же ты меня не услышал? Тысячу раз я к тебе взывала: взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй! А ты, Евталия-дева, в гробу не сиди, перепелкой серой в дубраву лети… Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Теперь она вспомнила хорошо знакомые слова; вера ее взлетела острым копьем, достигла наивысшей силы, грозя обломиться…

Пока она говорила, озеро впереди забурлило. Устинья видела, как расходятся, разбегаются все шире волны от какого-то источника на глубине.

С утреннего неба золотистым копьем пал светлый луч и коснулся бурлящих волн. Выговорив «аминь», Устинья замерла. Душа ее затрепетала, готовая покинуть тело и взлететь.

В светлом луче появился некто… похожий на человека, но не человек. Златокудрый юноша с лицом ясным и добрым. Нет, не тот царевич, который когда-то ей воображалася – некто в тысячу раз прекраснее.

Юноша протянул руку к воде. Над кипением волн мелькнула чья-то голова. Потом плечи, грудь… На глазах Устиньи из воды выросла женская фигура. Как живую она видела молодую женщину с длинными золотистыми волосами, в голубом платье. Она походила на покойницу в домовине – и была другой. Бестелесной, как солнечный блик, и все же более живой, чем та. Неужели эта красота принесла Великославльской волости столько зла?

Вот она встала на поверхность воды, вложила руку в протянутую к ней руку юноши. И подняла веки. Голубые ее глаза взглянули прямо в лицо Устиньи.

– Благодарю тебя, Иустина… – прошептал ей прямо в душу нежный женский голос. – Тридевятьдесят лет я на дне лежала. Сгинула без покаяния, злобой людской погубленная. Ты спасла меня, душу мою своими молитвами из плена вырвала.

«Кто ты?» – мысленно спросила Устинья, не в силах шевельнуть губами.

Да что там разговаривать – она не понимала, на каком свете сама находится, не ощущала ни земли под ногами, но собственного тела. Все вокруг поглотило золотистое теплое сияние, и в нем остались только двое – златоволосая дева и юноша рядом с ней.

– Я – Евталия. Та, за кого ты молилась.

Устинья смотрела на нее, пытаясь понять, что за сущность перед ней. Красавица, которую она сама и Демка видели в домовине. Жуткая Невея, плясавшая над той же домовиной. Это одна и та же?

«Евталия? Игоря жена? Полюбовница? Или бесовка Невея?»

– Ни то и ни другое. Не бесовка я, человек. Из Константинополя я была родом, из царства Греческого, в полон попала, не своей воле женой Стремила-витяза сделалась. Морок наведенный обманул его, он погубил меня, да и себя заодно погубил навек».

В мыслях Устиньи чуть прояснилось: если эта Евталия приняла внезапную страшную смерть, то понятно, почему ей не лежится спокойно, почему тянет губить других.

«Зачем ты людей губила, тварь проклятая? – От ярости Устинья не могла говорить. – Куда ты увела…»

– В том гробу была не я. Злая сила, бесовская, облик мой украла, именем моим прикрылась. Такова природа ее – мужчин она губит из злобы, женщин – из зависти. Тридевятьдесят лет я у нее в плену томилась, и помолиться за меня было некому. Пока ты не стала Бога за меня просить.

Накатила растерянность. В гробу была не она? Другая? Так их две?

«Но кто же она?» – мысленно воззвала Устинья.

Она закричала бы, но не могла даже шевельнуть языком.

– Она – дух нечистый, дьяволица. Тысячи лет она по миру скитается, по воле сатаны людей губит: рожениц, детей, всех, кого достанет. Звалась она Обезуф, звалась Гилу, звалась Звездой Маргалит, Иродиадой и еще сотнями имен. Да только конец ее проискам один: святой Сисиний и архангелы имеют власть связать, ее, запечатать и прогнать. В ваших краях зовется она страшительная Невея, что значит – Неведомая, из всех злых духов губительных старшая. Притвориться она может чем угодно – мухой, зерном, соринкой, пылью, зверем или птицей, змеем-драконом. Любой человеческий облик ей принять ничего не стоит. Теперь я на суд Божий уйду, более она моим обликом прикрываться не сможет. Но зло, ею принесенное, на земле останется.

«Зачем она Демку погубила?»

– Из мужчин ненавистнее ей те, в ком она видит родство с давним ее врагом – Сидеросом, демоном с железным телом. От кого чует она дух железа. Не могла она его взять без того, чтобы он с ней кольцом обручился – не одним, так другим. Для нее он – сын Сидероса, ее врага ненавистного.

– Где он, Демка? – Желанное имя сняло чары, Устинья обрела голос. – Он жив? Скажи, что он жив!

Евталия покачала головой:

– Не жив он и не мертв, между тем и этим светом пребывает. Жаждет нечестивая Гилу его погубить, да подступиться не может. Две силы в нем – сила огня небесного и сила волка. Боится она их. Своим кольцом она силы его сковала, да отнять не может. Но это не навек. Придет зима, уснет огонь небесный, остынет вода – вот тогда…

– Как же нам ее избыть? – Устинья заломила руки, загоревшись от желания бежать и что-то сделать, пока не поздно. – Как мне его спасти?

– По Божьему повелению власть над нею имеет святой Сисиний, а меч пламенный ему дает ангел Сихаил. Позови их на помощь – они изгонят страшительную Невею и всех сестер ее…

– Но где же мне найти их?

– Больше я тебе ничем не помогу. Прощай, Иустина. Извлекла ты меня из плена мрачного, теперь пойду я своей дорогой, ждут меня. – Евталия оглянулась на блистального юношу, державшего ее за руку. – Да пребудет с тобой сила Господня, да помогут тебе святые святители, как ты помогла мне. Буду за тебя молиться, как ты за меня молилась. Прощай.

Светлый луч начал бледнеть, а с ним вместе и они оба – девушка в голубом платье и златокудрый юноша в белых одежда. Что-то широкое мелькнуло над их головами, померещилось движение огромных белых крыльев – и они исчезли.

Устинья бесчувственным мешком осела на песок – все кости в теле будто растворились. Новый день набирал силу, встающее солнце самому себе слало тысячи улыбок, отраженных в гладких водах озера. Позади шумел на плотном ветру еловый бор…

Никак не удавалась собраться с мыслями. Устинья понимала: через ее молитвы и Божью волю случилось нечто очень важное. Носивших имя Евталия на самом деле оказалось две! Настоящая Евталия – безвинно погибшая тридевятьдесят лет назад женщина, княжеская пленница из Царьграда, спасена из тьмы междумирья. А нетленной на Гробовище лежала вовсе не она, не красавица-гречанка, которую путаные и противоречивые древние предания сделали то девой при источнике, то женой Игоря, то полюбовницей. Это была, прикрываясь ее именем и обликом, сама Невея – старшая из лихорадок. Прочих ее имен Устинья не запомнила, но осознала, какие жуткие древние силы всплыли вдруг из Игорева озера. Думая об этом, Устинья себя саму ощущала сделанной из хрупкого льда и боялась шевельнуться, чтобы не разлететься на кусочки. Ей нельзя разлетаться – она одна теперь кое-что понимает в происходящем.

Больше Невея не сможет морочить людей, прикидываясь неведомой святой. Но многим ли оттого легче? Зло, ею принесеное, на земле останется…

Святой Сисиний… Где же его искать? Он, поди, давно умер, коли в святые попал! Устинья огляделась, будто надеялась, что осока и березы позади дадут ей ответ.

И наткнулась взглядом на следы, уводящие в воду.

Ее снова затрясло, и она с трудом встала на ноги. Сделала шаг к воде и остановилась. Что же делать? Евталия спасена, а Демка? Где он? Неужели он…

Не жив и не мертв, сказала Евталия, между тем и этим светом пребывает. Но может окончательно уйти на тот свет, когда остынет вода и Невея выпьет из него горячую жизнь, такую для нее сладкую. С самого начала, с того дня, когда Демка и Хоропун обнаружили деву в домовине, она подбиралась к нему. Как ей удалось? Какой случай отдал добычу в ее цепкие холодные руки? Своим кольцом она силы его сковала, сказала Евталия. Каким кольцом?

От боли навалившегося горя заломило во лбу. Устинья прижала пальцы к глазам, давя грозящие прорваться слезы. Нельзя терять власти над собой, нужно что-то делать. Неужели Евталия спасена – а Демка сгинул? Глубоко дыша открытым ртом, Устинья старалась подавить рыдания, справиться с ужасом. Нет, она не позволит ему пропасть! Ведь еще не поздно, до осени еще далеко.

– Где ты там? – прокричала Устинья, с ненавистью глядя в воду озера – обиталище «незнамых сестер». – Ты, бесовка проклятая? Ты его не получишь! Он мой! Я на тебя, тварь скверную, управу найду! Хоть всю землю и небо пройду, сыщу хоть самого святого Сисиния – а тебя одолею!

Шелестела озерная трава. Шумел за спиной бор. На серебряно-голубой глади озера качались безмятежные улыбки солнца…