Глава 1

Стучат…

Устинья очнулась, в душе разлилось облегчение: она спала и видела сон! Она бродила по берегу Игорева озера, а под ногами были сплошь лужи и везде шевелились змеи. Она смотрела под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь, но почему-то не бежала оттуда, что-то держало ее на топком берегу. Потом она взглянула на воду – там показалась лодка… Нет, это не лодка, это гроб. Тяжелая дубовая домовина без крышки медленно плыла мимо нее, в домовине кто-то лежал. Это мужчина… Устинья увидела лицо… лицо Демки. Белая рубаха, глаза закрыты, руки сложены, в руках горящая свеча. «Нет, нет! – закричала она во сне. – Демка ты ведь не умер! Ты жив! Скорее вылезай из гроба, а не то тебя накроет крышкой, и ты сгинешь, как Святогор-богатырь!» Но Демка не отвечал, даже не шевелился. Так и лежал, как покойник. Она бежала за ним, стараясь догнать уплывающий гроб, поскальзывалась, чуть не падала…

Мысли о дубовой домовине преследовали Устинью. Утром после той жуткой ночи, выбравшись из зарослей на Гробовище, она застала там немало народу и в самой середине толпы – своего дядьку. Уцелевшие участники купальских игрищ голосили над родичами – погибшими, ранеными, больными. Эта ночь обошлась окрестным деревням и погостам не дешевле давнего нашествия литвы. Несколько десятков человек оказалось убито или искалечено, и Куприян, по плечи в крови, перевязывал обкусанные руки и ноги обрывками праздничных рубах. Покойников грузили на телеги, но все понимали, что хоронить их на жальнике нельзя – придется везти в Лихой лог и класть там, где раньше оставляли погубленных обертуном.

Кроме раненых, имелись и больные. Те, в основном девушки, с кем плясали лихорадки, теперь были в жару и ознобе, иные не смогли даже сами добраться домой.

– Где эта жупелица скверная! – слышала Устинья, приближаясь к поляне. – Да я ее сейчас в прах размечу!

Перед часовней «девы Евталии» стоял Чермен, староста погоста Волоты, лежавшего немного выше по Ясне, – рослый мужик с длинной темной бородой, в которой белели две пряди седины. Чермен был из числа богатейших людей волости, умелый и удачливый хозяин, человек храбрый и властный. Имея семерых взрослых сыновей и восемь дочерей, он распахивал столько земли, сколько не во всякой деревне имеют, старшие внуки пасли целое отдельное стадо. В Волотах его слово было законом не только для родичей. Теперь он, с топором в руке, проталкивался через гомонящую толпу к часовне. Его праздничная рубаха, отделанная красным шелком, была вся в крови, в грязи и порвана в нескольких местах, борода растрепана, густые темные волосы всклокочены, синие глаза пылали яростью. Еще недавно он был одним из лучших в волости кулачных бойцов; явись в Великославльскую волость какой враг, его бы без споров выбрали воеводой. На братчинах Ильина дня именно он всегда забивал бычка.

В испуге Устинья спряталась за толстую березу: подумала, не на нее ли Чермен ополчился. Но он нацелился на другого ворога.

– Сейчас я со святой вашей переведаюсь! – яростно гремел Чермен. – И хвори от нее, и упыри от нее! Довольно ей людей морочить, больше уж я в обман не дамся! В труху бесовку искрошу!

«Поздно», – подумала Устинья. Разве они с Куприяном не пытались с самого начала сказать людям, что не добрую силу вынесло из озера в домовине, что не принесет мертвая дева блага волости? Сами же и оказались виноваты: на Устинью «Евталия»-Невея наслала непросып, а других исцеляла от хворей, которые сама же и навела, поддерживая свою славу «защитницы».

Устинья не ошиблась. Под мощными руками Чермена тяжелая крышка домовины, вытесаная из половины дубового ствола, отлетела, как берестяная. Чермен занес топор… и замер.

Домовина оказалась пустой. Устинья, осторожно пробравшись ближе, тоже заглянула в домовину – с трепетом и ненавистью. Ничего. Старая, слежавшаяся солома. Никакого тела – ни прекрасного и цветущего, ни ссохшегося и страшного. Разоблаченная, Невея больше не старалась продлить обман. Она добилась своего: ее сестры собрали обильную жатву, упыри из Черного болота получили выход в белый свет. А она, многократно усиленная, вернулась в озеро – обычное место обитания всего ее рода.

– Поздно, брат! – сказал Куприян. – Раньше надо было крушить. А теперь уже сбежала девка.

Чермен, с искаженным яростью лицом, с размаху ударил топором пустую домовину, так что вся часовня содрогнулась.

– А ну, молодцы! Давай сожжем эту мерзость! Чтобы ей, твари, воротиться было некуда!

Его сыновья и прочие мужчины притащили остатки дров, заготовленных для купальских костров, обложили домовину. Чермен сам выбил огонь, бормоча что-то. Огонь занялся охотно, стал быстро пожирать топливо. Задымили стены часовни. Вскоре вся она превратилась в огромный костер, и народ подался прочь с поляны, изгнанный дымом, жаром и потоками искр. Пламенели щели между бревнами, с грохотом рушилась черная кровля. Возвели эту часовню в один день – сгорела она еще быстрее. Народ разошелся с проклятого места, вся округа была охвачена горем и ужасом.

Но оказалось, что жуткая купальская ночь была только началом…

* * *

Опять деревянный стук. Он-то ее разбудил, сообразила Устинья, но тот звук, от которого просыпаешься, не помнишь. Она села на своем тюфяке. Сердце билось быстро и тяжело. Устинья прижала к груди руку с кольцом. Теперь она не снимала его никогда, чтобы не пропустить выходцев с темного света, когда бы и в каком бы облике они ни появились. И этот сон про Демку в гробу – тоже знак?

– Что там за неладная сила опять колотится? – послышался с коника недовольный голос Куприяна.

В избе было совсем темно – внутреннее чувство подсказало Устинье, что перевалило за полночь. Еще не миновала пора самых коротких ночей, но сейчас шел промежуток полной темноты. Душновато: заслонки на оконцах плотно задвинуты.

Опять стук. Вкрадчивый и притом настойчивый. Без слов молящий: отворите мне, отворите! А не хотите – я все равно войду, не отступлюсь!

Устинья перекрестилась – с усилием, будто некая сила ей мешала. Уже третий раз подряд этот стук будил их с Куприяном в самую темную пору короткой ночи после Купалий. Ясно было, что от ночных гостей не стоит ждать добра. Даже Черныш, которого они третью ночь брали в избу, чтобы его не разорвали во дворе, забился под скамью и только поскуливал. Но Устинью бросал в дрожь не только страх, но и мучительное сомнение. Кто это пришел? Мысль металась – упыри или… Демка? Сколько рассказывают баек о мертвом женихе, что приходит за живой невестой и пытается увести ее в свой новый дом – в яму на жальнике. День и ночь мысли Устиньи крутились возле Демки – прошлых встреч и разговоров с ним, его недавнего исчезновения, попыток придумать, как его спасти… Нечему будет дивиться, если он придет за ней. Если он позовет, если она опять услышит его голос – хватит ли у нее сил противиться? Она твердо знала, что хочет быть с ним – но хочет вернуть его в белый свет, а не уйти за ним на темный. Однако он тоже не хотел идти за Невеей – как-то же та его заставила?

И мучили сомнения – а вдруг он придет с какой-то вестью? Сам научит ее, как оделеть Невею и его вызволить?

Неслышно Устинья соскользнула с лавки и подкралась к оконцу. Стук возобновился – более нетерпеливый, веселый. Там снаружи знали, что она близко.

– Устиньюшка, душа моя… – зашептали снаружи. – Отвори оконце, дай взглянуть на тебя хоть одим глазочком. О тебе, моя желанная, все мысли мои. Выйди, не бойся. Это я, жених твой.

Устинья стояла неподвижно, пальцами левой руки сжимая кольцо, надетое на правой. Этот голос не мог ее обмануть: он был скрипучим, шелестящим, неживым. Из щели оконца веяло болотной гнилью. Пока голос молчал, можно было, прислушавшись, разобрать, что у соседей тоже стучат, тоже что-то бормочут. Вся деревня была полна нежеланных гостей из Черного болота. В первую ночь после Купалий, еще пока все не опомнились от потрясения, кое-кто открыл на стук и на голос погибших у озера близких. Утром две избы стояли с дверями настежь, а внутри – никого живого, одни ошметки кровавые. Не сбылись надежды, что упыри вышли из болота только на одну ночь и, прогнанные Громовым Ильей, больше не вернутся. Они возвращались.

«Сами мы и виноваты! – прямо объявил Куприян, когда к нему прибежали обезумевшие от ужаса барсуковцы, с криками, что-де Заботино семейство и Мильшу с домочадцами упыри ночью растерзали по косточкам, что ж это деется! – Сидели они в болоте, пока кольцо каменное им путь затворяло. А мы его разрушили, камни в болото пометали. Вот они теперь и ходят, как к себе домой».

На вторую ночь еще одна изба опустела. Все в деревне знали, что стучатся упыри, но все же как-то они уговорили Зорку открыть – видать, прикинулись мужем ее, что на озере пропал. Мужики было предлагали нести ночью дозор, жечь огонь, но Куприян отсоветовал: пустое дело. Не боятся злыдни огня. Подкрадутся сзади, прыгнут на плечи, и с головой проститься не успеешь…

Многие жители бежали из Барсуков, к родне в другие деревни и погосты. По волости разлетались жуткие вести. Ясным днем приезжали люди из Сумежья – разузнать. Заодно спросили, не видал ли кто Демку – Ефрем обыскался, но после Купальской ночи никто его не видел. Устинья промолчала. Никто так и не узнал, что сгинувший сумежский молотобоец был ее женихом, и ни от кого она не ждала помощи.

– Отвори, Устиньюшка… – шептал голос. – Выйди, не бойся. Я тебе тайну открою… К нему отведу…

Голос был так близко, что казалось, губы говорящего касаются щели на краю заслонки. Подумав об этом, Устинья живо вообразил, как это может быть: безногий упырь сидит на закорках у слепого и безрукого, вот потому и говорит в самое оконце! Она так ни разу за три ночи и не осмелилась выглянуть, но узнала голос. Это он говорил ей однажды ночью, среди леса: «Ты теперь моя невеста, Устиньюшка. Повезу тебя в Новгород, покажу отцу-матери, боярам, князю Игорю Буеславичу…» Уже потом она сообразила: в Новгороде ведь сейчас другой князь, а Игорь Буеславич жил почти триста лет назад! Только для того он все еще княжит, кто сам триста лет назад перестал жить.

Но и сейчас, слушая ласковые уговоры и посулы, Устинья невольно видела перед собой того «сына боярского» – златокудрого, синеглазого, нарядного да любезного… Не будь у нее лесного кольца – поверила бы. Но не ложная красота ночного гостя ее смущала. Тайна! Есть тайна, которую ей нужно знать. Кроме души, все она отдала бы за эту тайну – как вызволить истинного своего суженого. Чтобы не пришлось потом, как раньше за Евталию, день и ночь молить Бога за раба Божьего Демьяна.

День и ночь молить… Устинья стояла, прижавшись к стене, за которой ждали ее упыри-калеки; если бы не бревна, легко коснулась бы их рукой. А они бы взяли эту руку и отгрызли…

Вернулись мысли об иночестве: за высоким тыном Усть-Хвойского монастыря ее не достанут эти «женихи» из Черного болота!

Но нет. Чтобы прийти в монастырь, ей сначала нужно овдоветь. А перед тем – вернуть жениха, выйти замуж и вырастить четверых детей.

– Да вы не уйметесь, неладная сила!

Куприян слез с коника и подошел к оконцу, с батогом в руке.

– А ну пошли вон! – гаркнул он и врезал батогом по стене; Устинья в испуге отшатнулась. – Стану я, раб Божий Куприян, на восток лицом, увижу на восточной стороне святого Кузьму и Демьяна; идут на Божии колеснице, в руках несут тридесять замков, тридесять ключей. Святой Кузьма и Демьян защитит, соблюдит и сохранит меня, раба Божия Куприяна, и рабу божию Устинью от колдуна и колдуницы, от упыря и упырицы, от семидесяти семи бесовок-лихорадок. Святой Кузьма и Демьян запирает замками, тридесятью ключами. В щиту огненном, в тыну железном, в горе каменной, за воротами каменными от земли до неба, с востока до запада, с севера до лета, со всех четырех сторон…

Еще какое-то время Куприян расхаживал перед оконцем и плевал в щель, но Устинья отошла. Внутреннее чувство подсказало ей – двор опустел.

– Принимает ключи щука глотуча, сглотнула и ушла под бел-горюч-камень. Ту щуку не добыть колдуну и колдунье, ведуну и ведунье…

Куприяну были ведомы «сильные слова», способные изгнать упырей со двора. Но не более чем до следующей ночи. И что откроет утро – чья еще изба окажется вымершей?

* * *

Опять стучат…

Еще не открыв глаз, лишь поняв, что ее разбудило, Устинья ощутила прилив усталой досады. Неужели опять – они теперь приходят дважды за ночь?

Прокричал петух. Петух? Устинья открыла глаза – легко было различить стены и утварь, стало быть, уже рассвет. Ночь прошла, и упырей теперь не будет… до новой ночи.

Стук повторился. Стучали не в оконце, а в дверь.

Устинья в рубашке подошла и прислушалась. Несмотря на явный приход утра, она медлила, не решалась не только открыть, но даже окликнуть гостя.

– Устя! – донесся из-за двери женский голос. – Устяша, ты здесь? Вы живы? Это я, Людинка!

Устинья колебалась, но пристыдила сама себя: уже утро! Петухи кричат! А если упыри разгуливают и по утрам, то все равно не уберечься.

Людинка заскочила в избу так проворно, словно за ней гнались – даже не стала ждать, пока Устинья выйдет на крыльцо, чтобы ее пропустить.

– Устя! Я к тебе!

– Что у вас там?

Выглядела гостья испуганной. Уж не съели ли за ночь всех ее домочадцев?

– Приходили к вам ночью?

– Ну а как же? Ко всем приходили, да?

– Они опять тебя звали. – Людинка прислонилась спиной к закрытой двери. – И в те ночи, и в эту. Стучат и зовут: Устинья, Устинья! А Перенежка и говорит… ты знаешь, она у нас третью ночь ночует. Боязно ей одной-то в пустой избе… Вот, она говорит: за Устиньей нежить ходит. Она им нужна. Если возьмут ее, нас оставят. Утром пришла к нам тетка Хавра, стали они толковать… И сколько наговорили, что у меня волосы дыбом! Они да моя бабка Прося. Столько набредили…

– Что набредили-то? – К девушкам подошел Куприян.

Едва проснувшийся, растрепанный, он был хмур и очень напоминал волхва, которого боятся.

– Что, мол, за Устей упыри пришли. И что лихорадок она приманила. Она же «плетень» вела, когда они появились. А когда упыри полезли – ее никто не видел. Думали, ее первой увели, а она воротилась. И что весной Демку Бесомыгу в Сумежье изурочила, а потом сама в «спящую немочь» впала и душу погулять отпустила, пакости разные творить.

Устинья закрыла лицо руками, прячась от этого бреда. Упоминание Демки – никто ведь не знал, кто он для нее, – сделало глупые попреки еще больнее.

– Ну, вот, Перенежка и говорит, увырья старая: мол, надо Устинью на болото отвести и в том каменном кольце оставить. Мол, как они опять пойдут – увидят ее, заберут с собой, а нас больше не тронут…

– От неистовая сила! – Куприян хлопнул себя по бедру.

Устинья прижала руку с кольцом к сердцу. Представила себя в лесу, на конце гривы среди болот. В остатках кольца из валунов, перед опрокинутым идолом каменным… ждущей ночи…

«Они не увидят меня!» – хотела она сказать, но смолчала. Людинка всегда была ей подругой, теперь вот пришла предупредить, но о силе лесного кольца и ей лучше не знать. Люди страшно напуганы, озлоблены, многие потеряли кого-то из семьи. Многие больны – из тех, кто был на Гробовище, когда там бесновалась Плясея-Невея. И если ее сочтут виновной… Если ее просто оттащат на то заклятое место и оставят, привязав к дереву, ждать женихов из болота, это будет еще не худший исход. Озверевшие от страха бабы могут прямо тут разорвать.

– Пойдет она, Перенежка, сейчас языком трепать по дворам, – огорченно продолжала Людинка. – Как бы народ того…

– Я этому народу… – мрачно пригрозил Куприян. – У Перенежки язык отниму – пусть как хочет объясняется.

Устинья молчала. Мир за дверью избы с приходом утра не стал дружелюбнее. Теперь ей угрожали не только мертвые чужаки, но и живые, ее друзья и соседи. Припомнят ей все, даже то, что родной отец ее был попом в Марогоще, а значит, она от рождения причастна к тайнам того света. Все страхи и нелепости последних месяцев сходились на ней, будто темные копья, готовые пронзить. Среди таких страхов и мирным людям придет в голову: если от нее избавиться, все это прекратится.

Но куда ей деваться? В Марогоще осталась ее крестная, больше у них с Куприяном родни нет. Но если упыри и недуги расползутся по волости, слухи о ее винах живо долетят до Марогоща, там ее никто укрывать не станет. За тридевять земель надо бежать…

В дверь постучали. Все трое в избе вздрогнули, у Устиньи упало сердце. Уже? Начинается? Там за дверью мужики с кольями и бабы с ухватами?

– А ну отойдите… – Куприян подумал о том же и решительно отодвинул девушек от двери.

Разлохмаченный, босой, с пустыми руками, он в этот миг выглядел угрожающе – незримые шишиги-помощнички одевали его силой темного света.

– Ну… – начал он вызывающи, но осекся.

– Добро в дом, дядька Куприян! – раздался мальчишеский голос, несколько неуверенный – видно, гонца напугало явление грозного хозяина.

– Эва! – Куприян удивился. – И тебе добра, а ты кто?

– Тимоня я, бабы Параскевы внук! Из Сумежья.

Устинья выскочила к двери и во все глаза уставилась на отрока лет двенадцати. Из Сумежья! Душу облило радостью – может, они там что-то проведали о Демке? Но тут же она сама себя осадила: видать, Параскева прислала узнать, не проведали ли о нем чего-то здесь.

– И что тебе надобно, Тимоня? – спросил Куприян.

– Просят тебя, дядька, нынче к полудню на Игорево озеро прийти, к Змееву камню.

– Кто просит?

– Бабка моя Параскева. А до того она к Егорке-пастуху ходила, толковали они о чем-то. Теперь вот меня к тебе послали, а Мельча еще третьего дня за Миколкой монастырским уехал.

Устинья взглянула на Куприяна, и тот со значением ей кивнул. Не успев обдумать, что означает это собрание людей куда мудрее ее, Устинья мигом решила:

– Я пойду с тобой!