Глава 10

– Потемнело все, ветром ударило, волны по озеру побежали, – рассказывала поутру Еленка. – Думали, сейчас ливень хлынет – такие тучи тяжкие сомкнулись. А старичок стоит у воды да молится – и народ стоит, бежать прочь не смеет, только под деревья с перепугу забились. Потом как гром ударил – раз, другой, третий! И при каждом ударе такая молния – одна белая, другая золотая, а третья и вовсе как вересковый цвет! Я только зимой, перед Рождеством Христовым, раз в жизни такую видела. И ты стоишь, глаза закрыла, шепчешь что-то, и не видишь ничего, и не слышишь. Я было хотела тебя увести, а мне Воята – не мешай, мол. Озеро вскипело, уж думали, самого змея сейчас увидим! А тут и кончилось все. Тучи разошлись, дождя ни капли не упало. Только ты наземь села, Воята пошел тебя поднять, а тут и гроб в озере всплыл.

Устинья слушала, в сорочке сидя на лавке, где Еленка вчера устроила ей постель. Она хотела знать, видел ли лихорадок и архангелов кто-нибудь, кроме нее, слышал ли голос святого Сисиния. Может быть, слышал отец Ефросин. Да еще Тёмушка, пока ее мать рассказывала, загадочно поглядывала на Устинью своими темными глазами и делала легкие знаки черными бровями: мол, мы-то знаем поболее того. Тёмушка, двенадцать лет прожившая у лешего в дочках, обладала не простым зрением и умела видеть сокрытое. А для всего Сумежья, выходит, вчера случилась лишь небольшая гроза, так и не пролившая дождя.

– Зато видела я, как за водой ходила, наших баб, – продолжала Еленка, – радостные все. У кого были в дому хворые, тем вчера к ночи полегчало. И девкам, и старухам. Не зря-таки старец молился, изгнал тех бесовок из озера. Дюжиха говорит: Дюжа два дня не ел, хотели того старца звать его отпевать, а к вечеру, как все пришли, жар у него спал, а утром и киселька запросил.

Устинья только кивнула. Это были радостные вести, но ее больше занимала собственная беда. Вчера парни успели привести еще три челна из Мокуш – тамошние мужики охотно явились, прослышав, что на Игоревом озере старец Ефросин чудеса творит и новый гроб всплыл, да не с кем-нибудь, а со сгинувшим Купальской ночью сумежским молотобойцем. Весь народ наблюдал, как четыре челнока пытаются догнать, окружить и поймать плавающий гроб – тот уворачивался, как живой, уходил из рук, словно тень. Два раза челноки переворачивались в этой погоне, и наконец, уставшие и промокшие, мужики бросили это дело.

Устинья надеялась, что во сне получит совет, но видела тот же старый сон: будто с трудом пробирается по берегу, путаясь в осоке, следит, как гроб с Демкой плывет вроде бы недалеко, заманивает, но не дается в руки. Теперь она хотела, несмотря на усталость от вчерашнего, поскорее встать, одеться и снова идти на озеро. Сердце обрывалось: а что если плавающего гроба там больше нет? Что если он показался только один раз, только однажды давал надежду его поймать? Только бы он там был – может, все же найдется средство…

Едва позавтракали, пришел Воята – собрался на ловлю. Когда Устинья вчера уже ушла отдыхать, он еще потолковал с мужиками, и теперь хотели попробовать поймать гроб рыбацкими сетями. Снасти погрузили на телегу, туда же села Устинья. Воята, правя Соловейкой, невольно хмурился. Поиски Панфириевой пещерки пока выглядели безнадежными, а сгинувшая Невея хоть и выпустила из лап добычу, да получится ли ее взять? Но, вспомнив о людях вокруг, разглаживал лоб и даже принимался петь, подбадривая шагающих возле телеги парней.

Прибыв на старое Гробовище, первым делом отвязали челнок и вышли на озеро. Выпрямившись, Устинья окинула жадным взглядом водяную гладь и с облегчением выдохнула:

– Вон он!

Темная громада домовины покачивалась на мелких волнах в паре сотен шагов от берега. Воята и Сбыня неспешно, чтобы не спугнуть, погребли туда. Гроб все близился. Вот до него уже пятьдесят шагов… тридцать… десять… Вот уже, казалось, достанешь рукой. Крышки не было, и Устинья отчетливо видела лицо Демки и сложенные на груди руки. Он сильнее зарос бородой и стал старше на вид – покойники всегда старики. На пальце у него кольцо, какое-то чужое. Сам Демка стал другим – морщины на лбу, седина на щеках в бороде – как будто ему лет сорок-пятьдесят, как будто он умер после долгой, неведомой жизни, в которой Устинье нет места. С трепетом глядя на Демку, Устинья понимала: так просто его не поймать, он находился рядом и в то же время за тридевять земель.

– Демка! – безнадежно окликнула она. – Проснись! Нет больше злыдни той, что тебя заморочила. Изгнана она силой Божьей.

Гроб покачивался на волнах, Демка оставался нем и недвижен. Крадучись, едва шевеля веслами, челнок подобрался к нему. Устинья подумала, что может даже перепрыгнуть прямо в домовину! Дух захватило от этой мысли. Но побоялась: если домовина перевернется – скорее всего, так и будет, – тело пойдет на дно, и тогда уж конец всему…

Все же она протянула руку, норовя ухватить домовину за край толстой стенки; потянулась через борт челнока – Воята схватил ее за ногу, чтобы не выпала и не перевернула долбенку. Уже почти коснулась кончиками пальцев дубовой коры… уже почти ощутила ее влажную шероховатость… волна качнулась, и домовину отнесло немного дальше. На локоть. Вроде бы гроб по-прежнему рядом – но Устинья села в челноке и стиснула зубы, чтобы не зарыдать. Так он и будет убегать, а в руки не даваться.

На Гробовище отроки развели костерок, повесили небольшой черный котел – солнце уже высоко, скоро пора будет подкрепиться. Тем временем подошли еще три челнока – мокушинских и барсуковских, кто рыбачил на Игоревом озере. Взяли сети и пустились в погоню за гробом. Устинья в этот раз осталась на берегу, чтобы не занимать место более полезных людей. Пока в котелке булькало, она стояла у самой воды, прикрываясь ладонью от солнца, и следила за погоней. Иной раз домовину и челноки заслоняла от нее осока, потом они опять появлялись. Четыре челнока окружили гроб, будто волки лося, растянули между собой сети и сближались, пытаясь опутать его и взять в полон. Но сети то сами путались, то цеплялись за угол домовины и рвались. Однажды совсем было поймали – но с одного челна слишком сильно потянули, а другой от рывка возьми и опрокинься! Пришлось челнок волочь к берегу, а незадачливые ловцы плыли сзади. Домовина же, будто дубовая лебедь, скользила всего в десяти шагах…

– Нет, так не будет дела! – проскрипел позади Устиньи знакомый насмешливый голос.

Она обернулась: дед Замора, в черном овчинном кожухе, на вид таком же старом, как он сам, смотрел из тени кустов. Одной рукой он опирался на клюку, другую держал козырьком над глазами.

– Эту рыбу так не словить!

– А как? Дедушка, ты знаешь?

– Тут сети нужны бабьи. Возьми новых полотен да попробуй ими – не выйдет ли так?

– Полотен?

– Чего ты себе в приданое наготовила – вот того полотна возьми. В такие сети пойдет этот сом, хе-хе! Только непременно чтобы новых.

Устинья оглянулась на озеро, пытаясь вообразить, как гроб ловят полотнами. А когда опять повернулась – дед Замора деловито пробовал варево в котле, добыв откуда-то из-под кожуха старую-престарую, побуревшую костяную ложку.

– Ты того… луку медвежьего добавь, – посоветовал он. – Возле моей избы его гибель сколько выросло.

* * *

Когда незадачливые ловцы вернулись на Гробовище, Устинья хотела скорее поведать им свою новость, но угадала по хмурым лицам, что у них тоже есть новость.

– Еще труп видели, – буркнул Сбыня, встретив ее тревожный взгляд. – В осоке, к камням вынесло.

– Чей? – охнула Устинья.

– А змей-батюшка его разберет…

– Очень давно в воде, – пояснил Воята, морщась от воспоминания. – И раки объели, и подгнил…

– Кто таков, не понять, – добавил Домачка.

– Да мы так смекаем, – обронил Гордята Малой, – не Хоропушка ли это?

– Хоропун? – Устинья раскрыла глаза. – Его же навки увели весной…

– Ну а теперь, видать, как старец озеро освятил, его и выпустили.

– Много ему радости с того… – проворчал Несдич, передернув плечами.

– Теперь хоть родня его возьмет, похоронят по-людски, по-христиански, – сказал Воята. – Хотя вид у него… да.

– Помилуй, Господи, раба твоего Хоропуна. – Устинья перекрестилась. – Если отец Ефросин еще не уехал, успеет отпеть. Пусть бы кто-нибудь сбегал, сказал ему. А мы в Барсуки поедем.

Хотя находка была нерадостная, Устинью она подбодрила: еще один пленник неладной силы обрел свободу и надежду на спасение пусть не жизни, но души.

– Ты хочешь уже домой? – Воята несколько удивился, не ожидавши, что она так легко смирится с неудачей.

– Мне дед Замора советом услужил – нужно домовину ловить не сетями, а новыми полотнами. У меня приданое заготовлено – там полотна локтей с полсотни. Хватит на ловлю. Только нужно забрать поскорее. Поедемте, желанныи мои, может, еще успеем до ночи!

Домачка вызвался пойти в Сумежье и сообщить родным Хоропуна о находке тела – эту новость стоило счесть доброй, хотя мать его и Агашка, конечно, снова примутся причитать. Несколько парней остались при челноках, а Воята и Устинья на телеге поехали в Барсуки.

Деревня заметно опустела, но несколько дворов были обитаемы: не захотели спасаться в Сумежье старики и самые упрямые из жителей. Особенно унылым Устинье показался, конечно, собственный двор: в огороде над грядами строем стояли сорняки, лопухи расправили листья под тыном – никто не ходил здесь, не тревожил их. Даже Черныша пока взял к себе Чермен, вместе с знакомой псу скотиной. Только вороны скакали по тыну и каркали, возмущаясь вторжению: они уже считали этот двор своим.

Отперев избу, Устинья кинулась к большому ларю с приданым. Хоть она и думала, что пойдет не замуж, а в монастырь, приданое все равно нужно: не мужу, как игуменье поднести. Теперь она живо повыбрасывала прямо на пол сорочки, поневы, пояса, рукавицы, пока не добралась до рушников и скатанных в трубку длинных льняных полотен. Сама лен растила, сама мяла, чесала, пряла – нити тонкие, ровные, ткань хорошо отбелена.

– Вот наши сети! – Устинья вручила Вояте несколько толстых, как поленья, свертка, в каждом хватило бы на три-четыре рубахи.

Задерживаться было нечего: Устинья надеялась сегодня до темноты еще раз попытать счастья. Выйдя во двор, она вздрогнула и отшатнулась назад, спиной наткнувшись на шедшего за ней Вояту: возле лошади стояла бабка Перенежка. Вид ее был для Устиньи как ножом по сердцу: напоминал разом о множестве страхов и несчастий. Как она впервые увидела братьев-упырей, что прикинулись сыновьями боярскими, как погибшая от их рук Настасея не хотела спокойно лежать в могиле…

Бабка Перенежка напоминала тень: еще сильнее постаревшая за последние недели, с космами седых волос из-под платка. Запачканная землей и пеплом одежда висела клоками, наводя на мысль, что сама эта бабка недавно вылезла из могилы. Веяло от нее тлением.

– Это что еще за ежкин крот, прости господи? – буркнул позади Воята.

– Устиньюшка! – окликнула ее бабка, вид, что та медлит у крыльца и не хочет подойти. – Давно тебя не видела.

Голос ее звучал приветливо, но рассеянный взгляд блуждал.

– Дай тебе бог добра, баба Перенежка! – Устинья справилась с собой и подошла. – Как тебе живется? Чего в Видомицы не идешь, я знаю, у тебя там родня? Есть ли у тебя чего поесть?

– Куда ж я пойду от кровиночки моей? Настасеюшка искать меня будет.

Перенежка сказала о мертвой внучке, как о живой, и Устинью пробрала дрожь.

– Так что же про колечко-то? – Бабка наклонила голову, глядя на Устинью жалостливо и умильно. – Не надумала? Отдай ты уж ей. Она все ходит… все ходит, все просит…

– Все еще ходит? – горестно переспросила Устинья; она надеялась, что с изгнанием Невеи уберутся прочь и все ее порождения.

– Третьего дня приходила, обещала нынче сызнова прийти. Отдай колечко, что тебе в нем? Тебе вон, – Перенежка окинула Вояту взглядом одобрительным и осуждающим сразу, – женихов не перечесть. Других надарят.

– Нету у меня для нее колечка! – почти простонала Устинья; неотвязная, повредившаяся умом бабка была для нее не лучше упыря.

– Как же нету – вон оно! – Перенежка потянулась к руке Устиньи, и та отскочила, спрятавшись за Вояту.

– Это мое. Это я не отдам, мне самой нужно. – Устинья проворно забралась в телегу. – Воята, поедем скорее!

– Постой! – Перенежка взялась сухими руками за короб телеги. – Колечко отдай! Или не лежать ей, желанной моей, в земле спокойно, и никому покою не будет!

– Оставь ее, мать! – велел Воята. – Богу молись лучше, и я за тебя помолюсь. Пошла, Соловейка!

Телега покатилась, Перенежка отстала, но не ушла, а стояла на дороге, что-то крича им вслед, но стук копыт и скрип колес заглушал ее голос. Сидя в телеге и держа в охапке свертки льна, Устинья уткнулась в них лицом. Перенежка была как неотвязный ужас, приходящий даже днем; еще одно горе, которое не исцелить. Когда-то Невея посылала Настасею за лесным кольцом, чтобы через него завладеть Демкой; больше оно ей не нужно, Демка давно попал в ее власть и вышел оттуда, убралась в преисподнюю Невея, но Настасея так и мается среди упырей и рыщет в поисках добычи, уже и не зная, зачем ей кольцо, какая в нем сила… Последнее, что она помнит из своей земной жизни.

Кольцо… кольцо… Еще какая-то связанная с этим мысль носилась вокруг сознания, как ночная птица во тьме, но Устинья не могла ее ухватить.

* * *

Изнывая от нетерпения, Устинья попросила Вояту подсадить ее до толстой нижней ветки, а дальше еще немного поднялась сама и уселась на березе на краю Гробовища, так чтобы было лучше видно озеро. На толстом стволе и на нижней ветке еще висели привязанные бабами длинные рушники – подношения «святой деве Евталии», которая в начале лета обитала в часовне. Сидя между землей и небом, среди шелеста длинных березовых кос, Устинья чувствовала себя одинокой навкой, забытой подругами и обреченной увянуть, как лист. Пока Демка ни жив ни мертв, она и сама не вполне жива и не знает, к какому же берегу прибьет ее прихотливый поток. Уж скорее бы это кончилось. Если он мертв – крестная, Мавронья, похоронит его, тетка Хриса вздохнет с облегчением, Ефрем найдет другого молотобойца, сумежские парни – другого вожака. А Устинья отправится в Усть-Хвойской монастырь, теперь уже насовсем. Если он жив… Устинья зажмурилась, желая и не решаясь надеяться на это. Как он может быть жив, недели две пробыв во власти самой Невеи? И что тогда? Устинья пыталась вообразить свадьбу, но это зрелище таяло, как бессвязный сон. Казалось, живого-то Демку она видела лет пять назад, а не пару недель. Былого не воротишь. А каким будет грядущее… Не зря же мать Агния предупреждала ее о чем-то, о чем не могла сказать прямо?

Челноки тем временем достигли середины озера, где величаво, даже как-то вызывающе покачивалась на волнах выдолбленная дубовая колода со своим недвижным обитателем. Лодчонки сошлись вместе, потом стали медленно расходиться. Между челноками свисали в воду длинные полосы отбеленного льна, в локоть шириной. На каждом челне держали за концы по две полосы. Постепенно челны заключили домовину в кольцо и стали сходиться. Полотняное кольцо сжималось. Домовина завертелась на месте, толкнулась туда, сюда, но везде, натыкаясь на преграду, замирала. И вот – на глазах у Устиньи Воята протянул руку и коснулся дерева, крепко взялся за край и подтянул домовину к челну. Опутав мокрым полотном, ее стали осторожно подталкивать к берегу…

Только когда ловцы и их добыча были возле Гробовища, Устинья решилась слезть с березы – все ждала, что в последний миг домовина какой-нибудь уловкой вырвется из плена. Спрыгивая с ветки, зацепилась за сучок, немного разорвала подол, но даже не оглянулась. Парни с усилием, в восемь рук, волокли и толкали домовину на песок. Разогнувшись, Воята помахал Устинье: иди сюда!

Не чуя под собой ног, она медленно подошла. Сердце обрывалось на каждом ударе. Домовина теперь стояла почти на том же месте, где Демка и Хоропун когда-то, в самом конце зимы, обнаружили прекрасную мертвеницу. Демка первым в волости увидел ее лицо. Стал первым, кого увидела она – и пометила ударом своей отягощенной дорогими перстнями руки. У Устиньи стучали зубы. Все повторялось, перевернувшись, жизнь и смерть сплелись в объятиях…

Семеро уставших, промокших парней стояли над домовиной, глядя внутрь, – на восьмого, который лежал в ней. На своего прежнего вожака, такого веселого и задиристого, а теперь недвижного, как сама эта колода. «Воеводы у нас нету, воеводой буду я…»

Устинья подошла, парни расступились.

Демка… Да, это он, такой неподвижный и невозмутимый, каким она его не видела. У Вояты вид был сосредточенный, губы шевелились – молился. Устинья хотела бы помолиться, но не могла вспомнить ни слова.

Медленно она опустилась на колени и коснулась груди Демки – так осторожно, будто та могла оказаться раскаленной, но ощутила лишь прохладную ткань белой сорочки. Устинья тронула его руку – та была не горяча и не холодна, и это не то чтобы обрадовало, скорее отменило немедленный прилив горя, которого Устинья ждала. Она вглядывалась, но не могла понять – дышит ли он?

Собравшись с духом, Устинья опустила голову ему на грудь и прижалась ухом. Тишина. Она ждала, отмечая стук собственного сердца – раз, другой, третий… Тук!

Охнув, она вздорогнула, вскинула голову, взглянула Демке в лицо.

– Ну, что? – сипло от волнения спросил Сбыня.

Не отвечая, Устинья снова стала слушать. Опять тишина. Раз, два… тук! Она послушала еще. Сердце билось, но через два раза на третий. Грудь немного вздымалась, но дыхание было слабым-слабым.

Устинья положила руку Демке на щеку, погладила отросшую бороду. Нет, он не должен умереть. В этой самой жизни, не в какой-то другой, он должен стать отцом и дедом, дожить до седых волос, а уж потом умереть, как положено, по-людски. Но что делать? Как его разбудить? Если бы он мог просто проснуться, то давно уже проснулся бы от суеты, поднятой вокруг его дубовой «колыбели».

– Может, дед Замора… – прошептал Гордята Малой.

Устинья хотела попросить, чтобы кто-нибудь сбегал за дедом, но взгляд ее зацепился за кольцо на пальце Демкиной руки. Незнакомое. Явно дорогое – золотое, с голубым камнем в черноватых прожилках. Тонкой работы – она видела похожие в Новгороде, на руках у богатых горожан.

Устинья взялась за голубой камень и потянула. Ожидала, что эта рука сейчас поднимется и отвесит ей затрещину – как это сделала «Евталия» при первой встрече с Демкой, и след от того удара держался у него на лице еще немало дней.

Но рука осталась неподвижной. Понемногу Устинья стянула чужой перстень и бросила в домовину.

Грудь Демки поднялась – он сделал глубокий-глубокий вздох. Устинья вспыхнула от радости – получается? Он оживает? С надеждой она впилась взглядом ему в лицо. Его ресницы задрожали, глазные яблоки под опущенными веками зашевелились… его пробрала дрожь, губы приоткрылись, он судорожно втянул воздух…

Изумленно и радостно загомонили парни вокруг.

– Демка! – Устинья схватила его руки. – Проснись! Ну, оживай! Ее больше нет! Ты больше не в ее власти! Ты с нами, просыпайся же, ну!

Демку трясло, как лист на ветру; Устинье не хватало сил удержать его, и ее трясло заодно с ним. «Аз трясу человека, и того человека не могут путы железные удержати…» Зубы у него стучали, сквозь них рвался стон. Лоб вспотел, капли потекли по виску; лицо налилось краской, потом побледнело. Устинью ледяной водой окатил испуг. Его как будто трепали все лихоманки – мучили то жаром, то ознобом, отняв ум. Подумалось: он сейчас умрет, уже насовсем! Сняв кольцо, она выдернула Демку из междумирья, но он же может не выйти в жизнь, а соскользнуть в смерть!

Прикусив губу, чтобы не закричать от отчаяния, Устинья прижала руки к груди. Ощутила на ней мешочек со своими тремя сокровищами. И кое-что вспомнила.

Вскочив на ноги, она огляделась и побежала к березам на краю поляны. Парни смотрели на нее с испугом: не помешалась ли девушка от горя? Заглянув за ствол, в кусты, Устинья что-то отбросила, что-то подняла и побежала к воде. В руках у нее был простой самолепный горшочек – один из тех, в каких бабы приносили «деве Евталии» кашу, яичницу, сметану и прочие дары. Сорвав по пути пучок травы, Устинья принялась с остервенением отмывать горшок от чего-то давно засохшего, терла его песком. Трижды прополоскала, потом набрала в стороне чистой воды. Вернулась к домовине, вынула из мешочка медный крест матери Асклепиодоты и погрузила его в горшочек.

– Крест христианам хранитель, вселенной… ангелов слава… – забормотала она, отчаянно силясь вспомнить правильные слова.

– Крест хранитель всея вселенныя, – уверенно и величаво, будто в церкви, подхватил Воята, поняв, что нужно, и заговорил нараспев: – Крест красота церкви; крест царей держава; крест верных утверждение, ангелов слава и демонов язва[36]…

– Крест прогонитель псам, – Устинья вспомнила конец молитвы Асклепиодоты, – огневицам, трясавицам, женам-злыдням, девкам простовласкам, окаянным. Аминь.

– Аминь! – дружно гаркнули парни вокруг домовины.

– Аминь! – повторила Устинья и выплеснула воду из горшочка на Демку.

Его тело дернулось, глаза открылись, взгляд устремился в далекое голубое небо.

Устинья замерла, держа в одной руке горшочек, в другой медный крест. Даже перестала дышать.

– Ежкина касть… – раздался хриплый слабый голос.

Демка неуверенно поднял руку и провел по лицу и бороде, стирая воду. Он хмурился, жмурился, но теперь не оставалось сомнений – это живой человек.

Устинья осела на песок, выпустив горшочек, а крест прижав к груди. Вслед за судорожным вздохом у нее полились слезы – будто лопнула преграда. Она молча плакала, ловя воздух открытым ртом, будто сама только что чудом избежала гибели.

Демка сел в домовине, протер глаза, огляделся. На лице его появилось изумление. Да и мало кто не удивился бы, вдруг проснувшись в гробу, на берегу озера, в кольце потрясенных парней, смотревших на него как на выходца с того света.

– Осташка… Сбыня… – прохрипел Демка, потом узнал Вояту. – Охти мне, неистовая сила, и ты здесь, архангел наш?

– Здравствуйте оживать, из навей возвращаться! – приветствовал его Воята. – Как тебе там показалось?

– Да я ж не помню ничего! – Демка обеими руками взялся за лоб. – С какого лиха я тут… Это что? Домовина? Желанныи матушки! Дайте выйти, косой те возьми! Я вам чай не покойник!

Взявшись за края домовины, Демка полез наружу; парни подхватили его и помогли встать. На нем была та же одежда, в какой он отправился на купальские игрища, только пояс исчез.

– Устинья? – Тут он заметил девушку и наклонился к ней. – А ты чего здесь?

Она подняла к нему залитое слезами лицо – не находила слов. Не могла даже радоваться, была в полной растерянности, как будто сама очнулась, проспав сто лет.

– Она чего – она тебя с того света вытащила! – ответил ему Воята. – Ты не помнишь, что ли?

– Да говорю же – совсем ничего не помню! Как я попал-то в эту хрень? – Демка без почтения пнул домовину. – И где эта блудня… что там раньше лежала?

– Той больше нету, – сказал Костяш.

– А домовина теперь дружку твоему Хоропушке пригодится, – добавил Гордята Малой. – Коли уж из вас из всех он один – настоящий покойник.

– Хоропушке? – Лицо Демки несколько прояснилось. – Так он же… Нашли его, что ли?

Кое-что из недавних событий он все-таки помнил, узнавал приятелей – не оставил полностью память на Темном Свете, и этому следовало радоваться. Он даже узнал Устинью. Но узнал – и только. Обрадовался ей не больше, чем Осташке с Костяшкой, только сильнее удивился.

– В осоку вынесло его. – Сбыня кивнул на озеро. – Хочешь глянуть? Только это плыть надо, а ты, поди, наплавался! Два дня тебя ловим, аки налима какого!

– Сам ты налим! Что случилось-то?

– Устяшенька! – вдруг раздался совсем рядом знакомый дрожащий голос. – Так что же – колечко-то? Отдала бы ты его мне. У тебя еще есть. А мне для Настасеюшки…

Все разом обернулись – возле них стояла бабка Перенежка. Видно, так и шла вслед за телегой из Барсуков и вот догнала. Ни домовина, ни оживший Демка – ничто не привлекало ее внимания, она видела только Устинью. А Устинья при виде старухи зарыдала в голос – та была как неотвязный призрак злой судьбы, бессмысленный и упорный.

– Ох, бабка! – Воята закатил глаза.

Потом его осенило – он наклонился, пошарил в соломе домовины, быстро нашел перстень с голубым камнем, повернулся к Перенежке и протянул ей:

– Вот тебе твой перстень! Носи на здоровье!

– Ох, желанной мой! – Перенежка приняла драгоценный перстень в морщинистую дрожащую ладонь. – Вот дай бог тебе… Как она обрадуется-то! Кровиночка моя!

Сжав добычу в кулаке, бабка шустро похромала прочь с Гробовища – пока не передумали и не отняли. А оставшиеся уже забыли и о ней, и о перстне.

– Ох, Демка, что у нас тут было-то! – Сбыня покрутил головой, не зная, как все это сразу рассказать. – В Купальскую ночь…

– Упыри вылезли! – наперебой заговорили парни.

– Из Черного болота!

– И лихорадка-бесовка из гроба вышла!

– Плясала вот прямо тут, чуть сто человек насмерть не заплясала разом!

– Сколько народу сгубила!

– Упыри по волости расползлись, тоже того…

– Они и сейчас еще там близехонько! – Радоча кивнул в сторону болота.

– А ты взял и сгинул без следа!

– Мы думали, тебя тоже навки увели, как Хоропушку!

– А потом старец озеро освятил, ты и вспыл!

– Какой еще старец?

– Отец Ефросин!

– Монастырский который!

– С какого хрена он тут взялся?

– Его Устинья с Куприяном привезли!

– Им владыка Новгородский такое благословение дал.

– Не им, а отцу Ефросину!

– Ну да. Но они в Новгород ездили за ним.

– За кем? За владыкой?

– За благословением.

– Кто ездил?

– Да Куприян же с Устиньей!

– И Вояту, вон, привезли.

– Ежкина касть, ничего не понимаю! – Демка опять взялся обеими руками за голову. – Пожалейте, братцы, меня, сироту! Дайте опомниться хоть малость! Это я тебе, Архангел Гавриил, жизнью обязан, да?

– Не мне. Устинье ты жизнью обязан, – ответил Воята. – Ее благодари.

Демка посмотрел на Устинью. Она так и сидела на песке, привалившись к стене домовины. Рыдать она уже перестала и почти успокоилась, но это было спокойствие полного изнеможения – не осталось сил ни радоваться, ни страдать.

– Благо тебе будь, Устинья Купри… Евсеевна! – торжественно сказал Демка. – Коли говорят, что я тебе жизнью обязан… Взять с меня нечего, ну, как сумею, может, отслужу… как в разум приду. Хоть шерсти клок…

– Да ты что, – окликнул Воята, – не помнишь, что…

– Молчи! – Устинья вскинула руку. – Не говори ничего.

– И то верно! – одобрил Демка. – Устинья – девка умная, состоятельная, всегда дело говорит. С меня сейчас толку, как с ежа молока, а с ужа шерсти. Я, считай, заново на свет родился, только что под себя не хожу… и то еще не знаю. Так чего, мне теперь в домовине жить? В Сумежье-то пустят меня, или осиновыми кольями прочь погонят? Ефрем небось избранился весь, что на работу не хожу. Загулялся на том свете…

– Поехали-ка домой! – Сбыня, устав от чудес, обхватил себя за плечи. – А то дотемна тут проваландаемся, упырям на корм пойдем. До Сумежья-то еще десять верст, а солнце, гляньте, садится уже!

Глянув на солнце, все очнулись и заторопились.

– Так вы чего – не брешете, про упырей-то? – спрашивал Демка, пока его сажали в телегу.

– А вот стемнеет – сам увидишь.

Никто, кроме Вояты и самой Устиньи, не знал о ее обручении с Демкой. Когда Воята, хмурясь, подсаживал ее в телегу, она сжала его руку и сделала глазами знак: помалкивай. Воята двинул головой и промолчал: дело не его, не ему и решать.

Льняные полотна из ларя с приданым Устиньи, мокрые и извалянные в песке, наскоро отполоскали, отжали, свалили грудой в телегу. Покачиваясь и подпрыгивая на лесной дороге, телега тронулась прочь от озера, к Сумежью. Устинья сидела, отвернувшись от Демки. В груди ее словно проворачивался нож. Она вернула Демку к жизни, но теперь поняла предостережение матери Агнии – поняла, что именно отняла у него на прощание Невея…