Глава 11

После молебна на Игоревом озере отец Ефросин оставался в Сумежье еще три дня. Тиун Трофим, имея на дворе много пустых клетей для сбора боярской дани и товаров, выделил одну, и в ней старцу устроили келлию; тот ни в чем и не нуждался, кроме как в лавке, чтобы спать, и иконке, чтобы молиться.

Помимо молитв, отцу Ефросину хватило работы. Уже год у Власия не было попа, и отец Ефросин взялся за дело: обвенчал одним махом все пары, что справили свадьбы прошлой осенью или на нынешних Купалиях (были такие, кто, в горячке любви ничего иного не замечая, ухитрились сойтись и сбежать, не попав ни в одну из случившихся бед), окрестил всех родившихся за год младенцев (все мальчики получили имя Гавриил, так как накануне был Собор Архангела Гавриила, но почти все родители сочли, что это в честь Вояты) и отпел на кладбище всех покойников. Все хозяйки наперебой присылали ему разной снеди; никто не думал, что Трофим старца не покормит, но всем хотелось отблагодарить бога за помощь.

Еленка тоже послала кое-что, и как-то утром Устинья и Тёмушка зашли с лукошком на Трофимов двор. Трофимовы дети показали им клеть, назначенную келлией.

– Не рано ли мы? – шепнула Тёмушка. – Может, он спит еще?

– Хи, спит! – махнул рукой Ивша, Трофимов сын. – Он никогда не спит! Ни днем, ни ночью! Хоть в полдень, хоть в полночь зайди – он все молится. Мать говорит, святой старец у нас!

– Ну а как же? – серьезно отозвалась Тёмушка. – Простой не сумел бы тех бесов из озера изгнать!

Ивша тихонько постучал в дверь клети, заглянул, потом сделала девушкам знак: а что я говорил? Старец разрешил войти и, ответив на преветствия, показал на угол: там громоздились мешки, горшки и туеса. Он сам ел как птичка и все, что можно хранить, собирал для доставки в монастырь.

– Отче, позволь спросить у тебя… – начала Устинья, пока Тёмушка разбиралась с принесеным. – Ты видел… ну, их… на озере… Архангелов и ее… ту бесовку…

Отец Ефросин в ответ лишь смотрел на нее, чуть склонясь на правый бок. Глаза у него были добрыми и светлыми, но такими отстраненными, что Устинья сомневалась, а видит ли он ее на самом деле?

– Старче, помоги мне! – Устинья прижала руки к груди. – Кто она? Ответь. Ты знаешь. Кому знать, как не тебе. Почему архангелы так долго мучили ее, чего добивались? Она называла им свои имена, тех имен было сотню или больше. Что же за бесица такая к нам явилась? Откуда у нее такая сила?

Отец Ефросин сел на единственную лавку, где для него был положен простой соломенный тюфяк, но никто не видел, чтобы он на нем спал.

– Я, девица, когда был того отрока моложе, – старец показал на отворенную дверь, из-за которой за ними наблюдал любопытный Ивша, – послушание принимал в Юрьевом монастыре. Роду я боярского, да сиротой остался еще мальцом и склонность имел Богу послужить. И был у нас там один старец, отец Рафаил. Он много со мной беседовал, только я мало что понимал. Девяносто лет, – отец Ефросин засмеялся над своим долголетием, – не вспоминал, а ныне, как явились мне архангелы, воины Господни, вспомнил…

Он замолчал, и Устинья с трудом сдерживала желание спросить: «Что вспомнил?»

– Самого отца Рафаила как живого вижу. Рассказывал мне, что когда Всевышний первого человека создал, увидел он, что тот один, и сказал: «Нехорошо быть человеку одному», и тут же создал ему женщину из земли, подобную ему, и назвал ее Лилит, и привел к Адаму. А как сошлись они, так и начали ссориться. Она ему говорит: мы оба равны, из земли созданы, и я буду лежать сверху, а ты снизу. Адам ей говорит: не бывать такому, я буду сверху, а ты снизу. И так бранились они, и ругались, и не было меж ними никакого доброго дела…

Отец Ефросин усмехнулся, скорее над тем, что кто-то так много волновался из-за этого «дела». До Устиньи только сейчас дошло, о чем речь, и она низко опустила голову.

– И не могли они никак к согласию прийти. Разозлился Адам, а Лилит взяла и улетела от него. Послал Всевышний трех ангелов – Санви, и Сансанви и Санмаглака, – чтобы вернуть ее. Отправились ангелы за ней и настигли ее над морем, где после египтяне потонут. Схватили ее, а она нипочем к мужу своему возвращаться не желает. Спросили ее: почему домой не идешь? Она говорит: «Ненавижу я Еву, вторую жену мужа моего, и буду вредить ей и ее детям, как только смогу. Возьму в мужья себе сильного беса и нарожу бесов множество, чтобы тоже вредили людям». Сказали ей ангелы: «Не отпустим тебя, пока не примешь ты наше условие, что каждый день будут умирать сто твоих сыновей». И приняла она это условие, и поэтому каждый день умирают сто бесов. И еще сказали ей: «Клянись нам, что во всех местах, где ты увидишь наши имена – Санви, и Сансанви и Санмаглак – или услышишь, как их произносят, не будет у тебя власти входить в этот дом и младенца губить». И она поклялась луной и солнцем. Но с тех пор тайно бродит бесовка по миру, ревнуя к потомству Евы и ища погубить… С ней говорил царь Соломон, и еще многим она являлась, святым и самим Архангелам. А когда Мария, Пречистая Дева, родила Истинное Слово Божие, пришла и к нему Лилит, удушить пыталась. Архангел Михаил встретил ее, схватил и вынудил назвать ее нечистые имена. Тогда заклял ее Михаил, великий князь, и сказал: где будут ведомы ее имена, где будут поминать его имя, и Архангела Гавриила, и Архангела Сихаила, туда не посмеет она подступиться. С тех пор заклинают ее силою Господа Иисуса Христа Сына Бога Живого, и силою Святой Девы Марии Богородицы, Матери Господа нашего Иисуса Христа, и святым Николаем Милостивым, скорым помощником, и четырьмя евангелистами, и святым равноапостольным князем Владимиром и бабкой его Ольгой, и святыми страстотерпцами Борисом и Глебом, и Анной Новгородской, и святым Иоанном-епископом…

Устинья только крестилась. Она-то думала, что бесовка – не то Иродиада, не то ее дочь, но теперь то предание о плясках на пиру показалось простым, как сказка про курочку-рябу. Что там распутный царь Ирод с его странным семейством, где в женах ходят племянницы и внучки! Еще в детстве Устинья слышала от отца о том, как Бог сотворил людей, она знала их имена – Адам и Ева. Теперь же для нее мир содрогнулся на своей привычной основе – и оказался иным! Даже Господь не сразу догадался сделать мужчине жену из ребра. Сначала он сделал двоих, мужчину и женщину, сразу из земли, одинаковых. Первой на свете женщиной была не Ева, праматерь рода людского, а Лилит! Не умея покоряться мужу, та не стала матерью людей, а наплодила бесов. Бесчисленных бесов – каждый день ангелы истребляют по сто ее сыновей, но мир по-прежнему ими полон. А сама Лилит – чудовище, состоящее из грязных волос и горящих адским огнем глаз – так и бродит по миру, из бессмысленной злобной ревности убивая всякого младенца из потомства Евы, до которого может дотянуться. И чего тут дивного: среди людей разные жены человека тоже, бывает, друг друга ненавидят и детей чужих извести пытаются. Видать, бесовка Лилит им на ухо по ночам шепчет…

– Устя, ты чего? – Тёмушка осторожно потянула ее за рукав. – Пойдем, не станем старцу мешать.

Очнувшись от мыслей, Устинья обнаружила, что отец Ефросин уже погружен в беззвучную молитву, а Ивша из-за двери делает им знаки. Они ушли, но до самого вечера Устинья не могла опомниться, пытаясь уложить в голове открывшуюся ей бездну – повесть о злобе и ревности, существующих столько же, сколько сам белый свет.

* * *

Покончив с делами в Сумежье, через три дня отец Ефросин собрался восвояси. В лодке, которую выделил ему Трофим, кроме двух отроков-гребцов сидела бабка Перенежка с кулем своих пожитков.

– Приходила ко мне Настасеюшка, кровиночка моя, приходила! – охотно рассказывала довольная бабка всякому, кто готов был слушать. – Отдала я ей перстенек драгоценный. Взяла она его, поклонилася мне в пояс и пропала. Теперь-то она успокоится, желанныи мои.

Устинья, провожая старца и бабку, в душе была согласна: теперь Настасея успокоится. Если Демка, лишившись перстня Невеи, вернулся в мир живых, то Настасею тот же перстень переведет в мир мертвых, где ее единственное место. А для ее бабки самым подходящим местом будет Усть-Хвойский монастырь. Оставшись одна на свете, явно не в здравом уме, та нуждалась в заботе о спасении души своей и внучки. Вместе с Перенежкой Устинья послала игуменье выстиранные и высушенные полотна, которыми ловили домовину, – пожертвование и помощь в содержании старухи, способной исполнять только нетяжелые работы. Сама она больше смотреть не могла на бывшее свое приданое. А если соберется вслед за Перенежкой, то у нее другого имения довольно.

Среди провожающих на пристани у широкой Нивы стоял и Демка – как обычно, самоуверенный, руки в боки, вид чуть более обычного вызывающий. Побывав в бане, укоротив бороду, он стал на вид совсем как прежде, только в глазах у него еще лежала нехорошая тень, и от взгляда его людей пробирала дрожь. Эти дни он был постоянно голоден как волк, но не одна Мавронья, а и другие бабы приносили ему всякую снедь, пользуясь заодно случаем поближе посмотреть на диво, и он уже заметно поздоровел. Народ толпами собирался подивиться на того, кто побывал «в навях» – скоро Демке это надоело, и он даже пару раз съездил по шее самым настырным мужикам, лезущим пощупать, истинно ли живой. Девкам и молодым бабам пощупать разрешал.

– А что, Демка, много ли див в навях повидал? – расспрашивали его.

– А Бога видел?

– А анделов?

– Чертей он смотрел! Кто же такого шалопута к Богу пустит!

– Ох, всяких я див повидал! – сидя на завалинке у своей избы, охотно рассказывал Демка собравшейся вокруг толпе. – На том свете растет лес дремучий, а над ним вечно гроза бушует, молнии сверкают! Лазил я по этому лесу, видел кусты огненные, а под ними, у корней – клады золотые! Только хотел взять – вылезло откуда-то чудище, как волк огромный, да и на человека малость смахивал. Стал я с ним биться, потом сел верхом, и понес он меня – через высокие горы, широкие реки, крутые берега!

– Хоть дедов-то своих видел?

– Какие ему деды – он их и не признает! – опять влезал ехидный старик Немыт, особенно не любивший Демку.

– Дедов – не припомню, – честно признался тот, – а видел я Хоропуньку.

В ответ раздались бабьи вздохи. Тело на озере нашли и вытащили на сушу. Оно сильно пострадало, но все же по остаткам одежды удалось опознать Хоропуна, да и других утопленников в последнее время не было. В тот же день его, отпетого отцом Ефросином, похоронили на сумежском жальнике – в той самой домовине, что осталась на Гробовище, наскоро вытесав к ней крышку. Все радовались: хоть одну беду избыли, обиженный мертвец не приволочет грозовые тучи на созревшие хлеба.

– И как он там, желанный мой? – спросила Агашка. – У Бога в милости?

– До Бога мы не дошли, а мы с ним там клады брали. Клады находили огромные – серебро и золото хоть возами вывози. Только девки нам мешали – бегали вокруг, заигрывали. Девки такие были… – Демка обрисовал руками в воздухе немалые достоинства тех девок, и послышалось хмыканье.

– Так ты давеча врал, будто вы с Хоропушкой на том берегу Игорева озера клады искали? – воскликнул Несдич, сбитый с толку. – Наяву вы их искали или во сне?

– Через те клады он и сгинул, – мрачно напомнил Кирша, Хоропунов шурин.

Демка задумался. После всего явь и сон так перемешались у него в голове, что он, не в силах разобраться, все это относил к видениям.

– Может, клады и взаправду были… – сказал он потом. – Да нет, кабы они были – серебро-то где? Как был двор у меня – три кола вбито да небом покрыто, так и есть.

– Только у молодца и золотца, что пуговка оловца! – засмеялся Сбыня.

– Так и будет, коли у тебя вечно пол под озимым, печь под яровым, полати под паром, а полавочье под покосом, – сказал Ефрем, помнивший, как в самый день Егория Вешнего застал в кузне Демку с Хоропуном, а при них добычи – два котла лесного сора. – Работать-то собираешься, коли из навей выгнали?

– А девки-блудни это верно, что были… – проворчала Агашка, тоже помнившая, как следила за мужем и его приятелем.

Демка не ответил и помрачнел. Нахмурился: его не оставляло чувство, будто он забыл нечто важное. Обвел глазами толпу, ища кого-то, а кого – сам не знал. Но Ефрем был прав: работать пора. Близилась жатва, за ней новая пахота – орудий разных требовалось много.

Даже родная кузница приводила Демку в смятение. Руки помнили рабочие приемы, сила возвращалась в мышцы, но, раз услышав из угла привычное: «Железо ковал?», он вздрогнул и застыл. Эти тонкие голоса помощничков тоже напоминали о чем-то важном, ускользавшем. Вроде они учили его делать что-то такое, чего он никогда раньше не делал… и почему-то это нужно было держать в тайне. Но что?

– как-то запел он за работой и в изумлении прикусил язык: это еще что? Откуда такое взялось в голове? Он и дальше помнил:

Какая еще свадьба? Чья? От этой песни веяло сладкими надеждами – блюдо столь мало знакомое Демке, что это чувство даже напугало. За этой песней стояла какая-то другая жизнь – но где она? На том свете?

На другой день после отъезда отца Ефросина в кузню заявился «Архангел Гавриил», то есть Воята. На него Демка все эти дни посматривал с любопытством и тайной ревностью, которую сам себе не мог объяснить. Чем-то присутствие Вояты досаждало ему, как в первые дни их знакомства, хотя тот появился как нельзя вовремя. Не считая спасения из плавучей домовины самого Демки, делал важнейшее для всей волости дело: пытался избавить ее от упырей. А что упыри – не басни, Демка убедился своими глазами в первую же ночь после «воскрешения».

– Жару в горн! – признес Воята обычное приветствие кузнецам за работой, и Демка выпучил на него глаза: снова просилось в память что-то неуловимое, но важное. – Чего вытаращился, покойничек? Параскева Осиповна кланяется, – обратился Воята к Ефрему, – а дело у меня вот какое. Нужен мне щуп. Такой, знаешь, прут железный, в пару локтей, на деревянной ручке длинной, как у кочерги. С острым концом, закаленным. Сможешь сделать? И поскорее бы.

– Всем поскорее бы, – привычно ответил Ефрем. – Сколько работаю, никто еще не говорил, что, мол, косу или сошник до того лета обожду. Всем давай завтра… А тебе зачем? Пещеру искать?

– Егорка надоумил. Там на горах этих ям – не перечесть. Все раскапывать – это целую рать из чертей надо. Егорка сказал: искать надо щупом. Где просто яма – там под ней плотная земля. А где была пещера – там будет рыхло. Все-таки быстрее дело пойдет, чем всю гору перекапывать.

– А где искать-то будешь – выбрал, какая гора нужна?

– Название знаю – Звон-гора. В монастыре Устинье старая мать Сепфора сказала – та, что была отца Ерона вдова.

– А, которая беса в избе видела? Эта может знать.

– И что Устинья? – хрипло спросил Демка.

Сам не понял, зачем спросил. Все эти дни у него вздрагивало сердце, когда он видел мельком Устинью или слышал ее имя. Куприян с племянницей еще не уехали в Барсуки – так и сидели на дворе у Еленки, часто там виделись с Воятой и собирались помогать ему в поисках пещеры. Всякое утро, направляясь в кузню, Демка видел или Куприяна, колющего дрова, или Устинью с Тёмушкой, ведущих скотину в стадо или несущих ведра с водой от Меженца. Встречая Демку, Устинья отводила глаза, но этому он не удивлялся. И раньше-то его слава была худая, а теперь, когда побывал в навях и вернулся, такая состоятельная девка на него и смотреть не хочет. Как он попал в домовину – Демка не знал, не мог вспомнить. Но почему-то именно перед Устиньей ему было неловко. Может, оттого, что это она его спасла, пожертвовала своим приданым? А чем он может ей отплатить, кроме неловкого поклона?

Ведь это уже второй раз. Он помнил – весной его чуть не утащила в могилу лихорадка после удара мертвой руки, и Устинья тогда принесла ему какую-то чудодейственную воду… нет не воду. Песок с Гробовища. Он помнил, как увидел в полубреду светлую девушку возле своей лавки, принял было ее за покойницу, но потом узнал Устинью, и такое блаженство его охватило от прикосновений ее живой, ласковой руки… Только это, статочно, тоже был сон.

К Устинье его мысли возвращались то и дело. А она все время была с Воятой. Вот архангел выискался, чтоб его перекоробило! Все лучшие девки – ему! Но на двух поповских дочерях Воята жениться ведь не может, так зачем с двумя водится?

– Если железа дашь, я сделаю! – для самого себя неожиданно предложил Демка, обращаясь к Ефрему. – На ночь останусь…

– Ночью нельзя – упыри полезут, – напомнил Ефрем.

– В кузню? А вот пусть полезут! – Демка качнул в руке молот на длинной ручке. – Да я их черепушки гнилые…

Его вызывающий взгляд исподлобья был устремлен на Вояту, но тот в этот миг почти узнал прежнего Демку.

С поисками кладов на Игоревом озере Демка за пару дней разобрался. Хоропуновы родичи подтвердили, что после Егория Вешнего они вдвоем искали клад, однажды Демка остался дома, Хоропун пошел один – и не вернулся, только следы на прибрежной грязи отпечатались. Стало быть, это все было наяву. Прочие приключения, как видно, случились с ним на том свете.

Но было кое-что, тревожившее Демку сильнее прочего. Каждую ночь своей новой жизни он видел сон: будто просыпается в нем неведомая сила, тело покрывает темная шерсть, на руках вырастают длинные когти, лицо вытягивается в волчью морду, а мысли заполняет желание рвать зубами живую плоть и глотать горячую кровь. Просыпался он в поту и шарил вокруг руками – не разорвал ли кого во сне? Об этих снах Демка не говорил никому, но был уверен: встреться ему упыри, еще поглядим, от кого клочья полетят…

* * *

– Давай я с ним потолкую, – тихонько убеждал Воята Устинью. Они стояли во дворе у Еленки, возле телеги, ожидая, пока хозяйка соберет короб съестных припасов и Куприян вынесет его. – Что вы маетесь?

– Нет, не надо. Ты же видишь – он меня не любит больше. Встретит – отворачивается. Я знала… мать Агния меня предупреждала…

– О чем? – Воята понял брови, не понимая, как игуменья-то замешалась в эти странные любовные дела.

– Она не хотела мне сказать, только сказала, что если я Демку и выручу, она у него отнимет кое-что…

– Мать Агния? – Воята поперхнулся, невольно вообразив, как мать Агния отнимает у Демки залатанные портки – что еще-то с него взять?

– Да Невея! Отнимет что-то. А что – не сказала. Теперь видно что – любовь его она и отняла. Ну и пусть. Я давно в инокини думала идти. Теперь и пойду. Она сказала, что примет меня.

– Невея?

– Мать Агния. Я и с Демкой тогда обручилась, потому что мать Агния сказала, что мне надобно, прежде чем в инокини идти, замужем побыть и овдоветь. Вот я теперь все равно что овдовела. Все к лучшему Господь устроит. Забудь об этих делах, о своих лучше думай!

Устинья кивнула на Тёмушку, вышедшую во двор вместе с матерью провожать Куприяна. Воята только вздохнул. Он угадывал тоску за внешне спокойным лицом Устиньи, но не мог вмешиваться вопреки ее желанию. Да и правда, что за пара ей этот Демка?

«Может, оно и к лучшему, что он все забыл!» – убеждала себя Устинья. Сама же изумлялась, что решилась обручиться с первым в волости шалопутом, вдовцом, почти бобылем! Ей ли такой жених в версту? А теперь Демка жив, но позабыл все, что их связывало, будто и не было. И она может считать себя свободной – об их сговоре ведь только они вдвое и знали, да еще Куприян, да еще Вояте в Новгороде она рассказала, чтобы объяснить, почему так радеет за спасение Демки Бесомыги. Лесное колечко она сняла с пальца – больно было смотреть на него – и спрятала в мешочек за пазуху. Мать Агния ждет ее. Все устраивается хорошо. Только вот еще бы колокол Панфириев найти да упырей избыть. Но душа болела, камнем лежала на сердце тоска, и причиной тому были вовсе не упыри. Вид Демки на улицах Сумежья был как удар чем-то острым в грудь. Хоть он и не яичко писаное, но боль от потери этого сомнительного приобретения никак не проходила. Перед злополучными Купалями Устинья уже себя саму увидела другой, мысленно порвала с девичьей жизнью. Вернуться к прежнему было все равно что… сесть в лодку, взять весла и вдруг потерять реку.

Правда, Устинья слегка покривила душой, когда сказала Вояте, что Демка к ней совсем охладел. При случайных встречах он бросал на нее пристальный острый взгляд, чуть ли не враждебный, но не равнодушный. Однажды, когда Устинья с Тёмушкой вечером пошли за водой, наткнулись на Демку – он как раз шел из кузницы домой, еще с мокрыми волосами после умывания.

– Серебро в ведро, – приветствовал он их и прочистил горло. – Устинья…

– Будь здоров и ты! – ровным голосом, как всякому доброму человеку, ответила она.

– Ты не думай, я… – Демка бросил взгляд на Тёмушку, и та, оставив ведра, отошла в сторону. – Я ж не болван бесчувственный, ты не думай…

У Устиньи забилось сердце, душу согрела надежда. Он вспомнил?

– Ты уж дважды меня от гибели спасла. Тогда весной, когда меня лихорадка схватила, и сейчас. Я понимаю… я ж не пес какой бессовестный. Не знаю, чем смогу пригодиться… будет надо, отслужу хоть как. Полотна те твои… как заработаю что – отдам.

Демка явно был смущен – нечасто ему приходилось держать благодарственные речи, да еще перед девицей. Почти не смотрел ей в глаза. Но надежда угасла: точно так же он мог бы говорить с бабой Параскевой или матерью Агнией.

– Я… мы… – Устинья растерялась.

Что тут ответить – «на здоровье»?

– Вот еще! – Решившись, Устинья сняла с шеи мешочек и развязала. – Возьми.

Удивленный Демка подставил ладонь – и увидел на ней маленькую, с половину женского пальца, литую из меди подвеску-иконку с довольно расплывчатым изображением двух человек. Один вроде стоял на коленях, а другой был… с крыльями.

– Это что? – Демка поднял на Устинью недоумевающий взгляд.

– Это святой Сисиний и с ним архангел Сихаил. Их силой ты от гибели избавлен. Носи это на себе, и больше к тебе злая сила не подступится.

– Ну… – растерянный Демка криво усмехнулся, – десять лет я от девок подарков не видал… ну, спасибо… Отдариться только нечем. Может, сковать тебе что-нибудь?

Ему не нужно было отдариваться: его подарок уже лежал у Устиньи в мешочке на шее. Но в этом она не могла сознаться.

– Ты тоже мне помог, – нашлась она. – Когда я в непросыпе лежала, бабы меня ведьмой-двоедушницей ославили. Ты тогда жердь взял и с бабами едва не подрался. Не помнишь?

– Помню, – с облегчением ответил Демка. – Я не так чтобы память потерял. Я… много чего помню. До ночи Купальской, вот там – тьма пустая. Как я в эту домовину-гробовину попал – хоть убей. А так помню всякое, только не знаю, что наяву было, что примерещилось. То чудища, то клады, то девки-мавки на каком-то камне сидели большом, ногами дрыгали… Спуталось все. А что до баб, – он оживился, почувствовав себя в своих санях, – будет еще кто на тебя пасть разевать и хвост подымать, ты мне только мигни – я с ним разделаюсь, будь хоть сам черт. Так и знай.

Устинья опустила глаза, подавляя улыбку горькой радости. Демка не бесчувственный и даже не беспамятный. Он помнит события весны и лета, он может быть благодарным. Любовь к ней – вот единственное, что он забыл. Теперь Устинья убедилась в этом окончательно.

– Так напомни ему! – шептала ей Тёмушка, когда они уже простились с Демкой и шли со своими ведрами дальше.

– Как – напомнить? Можно сказать, что была у нас любовь, но если больше нет – ее не вернуть. Такое напоминать – все равно что требовать, люби меня, мол, ты обязан! Будто в долг две гривны брал, пора отдавать. Я лучше умру. Ладно бы другого кого. Вояту и попросить было бы не грех, – Устинья улыбнулась. – Но Демка! Нет, ни за что. Люди скажут: Устинья с ума сбрела, выбрала кого поплоше и ему в невесты силой набивается.

– Да как же силой, когда он ради тебя вон на что готов был! Колечко тебе в лесу добыл…

– Не нажить тех дней, кои прошли. Много помнится, говорят, да не воротится.

– Но он же все помнит!

– Выходит, не все. Да пойми, Тёмушка: если колодец до дна вычерпан, нечего ему напоминать: здесь была вода. Воды оттого не прибавится.

– Куда же та вода подевалась? Быки выпили?

– Невея… что смогла, то отняла. Да оно и к лучшему. Ну, скажи, разве он мне пара?

– Если ты хочешь, то и пара! А до толков бабьих нужды нет! Кому не нравится, тот пусть пойдет удавится!

– Что же мне теперь, поднести ему себя, будто каравай на рушнике?

Устинья вообразила изумление Демки при таком подарке и рассмеялась. Может, он и не откажется от «каравая», не дурак же. Но она, чай, себя не в дровах нашла, чтобы дарить разным шалопутам, у кого о ней и мысли нет!

* * *

Незадолго до вечера Куприян с Устиньей, Воята с пятью парнями, телега с разной поклажей миновали Погостище и двинулись через посад к дороге на Дивное озеро. Вдруг раздался резкий свист; оглянувшись, Воята увидел, что от кузни ему машет Демка, а в руке у него – длинный толстый прут с заостренным концом.

– Вот тебе твой щуп, – сказал Демка, когда Воята подошел. – Отправились уже? А… Устинья с вами зачем? Девку, что ли, заставишь землю копать?

– У нее колечко некое есть – с ним можно сквозь землю видеть, – слегка насмешливо сказал Воята, знавший, что сам Демка это колечко принес Устинье. – С ним больше надежды нужное место найти. Будем ночью смотреть. Серебро – тот же клад, может, колокол сам скажется. А нет – придется горы слушать, где в полночь звон будет под землей.

– В полночь? Ежкина касть, дак упыри ж набегут!

– Есть у меня мысль…

– Какая-такая мысль, еж твою…

– От упырей средство простое, – спокойно ответил Воята. – Я его уж испытал. Как говорили ранние люди: круг очерти, встань в середине, Евангелие читай – и ничего не бойся.

– Кру́гом от упырей спасаться?

– Ну а еще как? Нельзя в полночь и горы слушать, и дома за тыном сидеть!

– Ты сам как хочешь, а девку упырям в зубы совать не смей!

– Тебе что до нее? – смеясь почти вслух, поддел его Воята.

– А мне… Держи! – Демка сунул щуп ему в руку. – Обожди. Свиту возьму только и Ефрему скажусь…

– Что?

– Я с вами, что! Хрен тебе в решето…