Глава 12

– Вы там сильно-то не бойтесь, мне Егорка говорил. Оберегайтесь, говорил, да только Дивное озеро – место особое, святое, разной нечисти там тяжко, – рассказывал Воята по пути через лес. – Старец Панфирий там жил, да сам город Великославль стоял. Не всякий упырь туда доберется, да и от Игорева озера тут неблизко. Затылком вперед идучи, за ночь можно не поспеть.

Домачка и Гордята Малой хмыкнули на ходу, не забывая быстрыми взглядами обшаривать лес по сторонам тропы. У всех уже сложилась такая привычка, хотя при свете дня упырей еще не встречали. Пятеро парней – Сбыня, Домачка, Гордята Малой, Жила и Ермола – составляли самую преданную дружину Вояты, с первого дня упорно искавших вместе с ним следы Панфириевой пещерки. Теперь к ним присоединились Устинья, Куприян и Демка, и ватага получилась внушительная.

– Да вон дружина какая! – ответил Демка. – Пятеро парней, колдун, кузнец да архангел – кто же… Как ты там говорил – «Никто же на ны?»

– И девка, – ухмыльнулся Домачка.

– А что – девка? – возразил Демка. – Устинья ж не как другие бабы – визгу много, шерсти мало. Устинья не девка, а золото. Я всегда знал, а теперь она мне…

Он хотел сказать «все равно что вторая мать», но видеть Устинью своей матерью ему вовсе не хотелось.

– Словом, пес бы я был бесстыжий, кабы не понимал, – не слишком ловко закончил он, и парни отворотились, пряча ухмылки.

Воята глянул на Устинью и чуть заметно подмигнул. Она взяла с него слово, что он не станет вмешиваться в это дело, но Воята начал подозревать, что его вмешательства не потребуется. Демка забыл, что любил ее, но еще позапрошлой зимой он считал ее лучшей невестой волости, слишком хорошей, чтобы даже мечать о ней, это Воята сам от него слышал: мол, эта царевна не про наши рыла, как-то так. И здесь-то что изменилось? События раннего лета дали Демке надежду стать ее достойным – это и привело к их сговору. Свой ум он на том свете не оставил. Устинье всего лишь надо сказать ему, что она его любит. Но тут Воята мысленно разводил руками: он не мог сказать этого за нее и догадывался, что это может быть трудно. Для него всякая любовь изгоняла страх – к Богу ли, к девушке ли. Но не во всякой душе изначально помещается совершенная любовь. Иной любви предстоит дорасти до бесстрашия.

От Сумежья до Дивного озера было пять верст, по большей части лесом. Проехали только одну деревню – Видомицы, миновали несколько больших полян, где еще виднелись старые-престарые, раскидистые, одичавшие яблони с покрытыми мхом кривыми стволами – остатки садов от сгинувших деревень. На ветках светились зеленые яблочки – «с цыплячий кулачок», как сказал Сбыня, насмешив Устинью.

На озере, самом большом и славном в здешних краях, никто не жил, но в прежние годы здесь собирались самые большие купальские гуляния. Все уже бывали здесь, и все же, когда открылся вид на круглую чашу озера среди зеленых холмов, глубоко вздохнули, заново пораженные красотой этого места. Ветер играл березовыми косами, волновал поверхность воды, где отражались другие березы, другое небо и другие облака – всем вспомнилось предание о городе Великославле, что двести лет крылся под этим озером и год назад, ненадолго показавшись людям, вознесся на небеса… По воде ходила пара лебедей с выводком серых детенышей, и невольно думалось: это души его жителей сказываются, навещают прежнее место.

От первых Воятиных изысканий остался длинный шалаш, где могли улечься человек десять – в нем пережидали полуденный зной. Шалаш был поставлен прямо под старой березой у Теплых ключей, и теперь приехали на то же место. Теплые ключи били со дна озера, благодаря чему здесь и в морозы оставалась исходящая паром полынья. А в те далекие времена, до крещения Руси, когда здесь было не озеро, а холм высокий, и стоял на нем город Великославль, на это место приходились Хорсовы врата – напротив святилища солнечного бога Хорса на вершине. В такое место упырям затруднительно будет сунуться, и решили именно здесь устроиться снова.

Самые долгие дни уже миновали, ночи снова стали темными, но зато шла самая жаркая пора лета. Чистый песчаный берег здесь давал удобный выход к воде, и парни, утомленные дорогой, сразу полезли купаться.

– Что пялишься, как на девку? – Раздевшись у большого камня, Демка перехватил устремленный на него внимательный, даже озадаченный взгляд Сбыни.

Родившись и прожив жизнь бок-о-бок, они, конечно, уже видели друг друга голыми, и никого это не занимало.

– Чтой-то ты… шерстью черной оброс… как волколак, – от растерянности брякнул Сбыня то, о чем невольно подумал. – Это… на том свете, что ли?

И сам ощутил, как, несмотря на жару, по спине пробежал озноб. Нечаянно правду сказал! После своего возвращения с того света Демка вроде бы не изменился… почти… но появилось в нем нечто новое и пугающее. Будто в самой глубине его души поселилось чуждое существо, куда более опасное, чем прежний Демка Бесомыга, который, при всей своей шалопутности, зла добрым людям не делал.

– Ну а ты как думал? – вместо Демки ответил Куприян. – На том свете-то холодно, вот он и оброс, чтобы не замерзнуть. Это он еще дешево отделался. Ничего, говорят, тело в шерсти – в добре жить.

Демка, не ответив, пошел в воду. Еще в бане после возвращения в Сумежье заметил, что во́лос на теле стал вроде бы гуще и темнее, но мысленно отмахнулся: в то время он еще не помнил толком, каким был до всего этого. А теперь в голове прояснилось, и самому стало страшновато. Шерсть эта была в пугающем согласии с его снами… Головой вперед он бросился в воду, желая уплыть от этих мыслей, от новой напасти. Не так-то легко отпускает тот свет! Хорошо хоть, Устинья ушла в шалаш и этого всего не видит.

Освежившись, парни взяли топоры и пошли на склон горы – срубить новых ветвей и покрыть шалаш взамен завядших. Из старых развели костер, чтобы сварить кашу на ужин. Натаскали для лежанок сена с ближних полян, выкошенных кем-то из Видомиц, тем же сеном прикрыли и шалаш – а вдруг дождь пойдет. Закинули в озеро сети – теперь, когда в нем не было ни города на дне, ни демона-змея еще ниже, давний запрет снялся. Это стало простое озеро – вода, в ней рыба, а еще ниже песок, камни, ракушки да топлые коряги. И все же Воята тайком вздохнул, вспоминая, как спускался в обиталище змея и вел с ним хитрые беседы…

Только когда солнце стало садиться, зной отпустил. Золотая горошина на западе небокрая разливала желто-розовый сок – и вверх, и вниз, в озеро. Тени под деревьями сгустились и стали непроглядны. Сидя у костра, Устинья смотрела на желтые кувшинки у берега, на белое буйство таволги на ближнем склоне холма, вдыхала свежий озерный ветер, и на душе делалось легче. Не зря все же это озеро прозвали Дивным – нет красивее этого места во всей волости. Розовые кусты ревелки окружают большой бурый камень, похожий на лежащего медведя, осока в воде колышется, ласкаемая ветерком.

Этот холм – ради близости Теплых ключей его прозвали Теплой горой – был Воятиной малой дружиной обследован первым, но ям, больших и малых, нашли такое множество, что это никак не помогло делу.

– Отсюда и начнем, да? – Куприян кивнул Устинье на склон. – Как тебе мнится?

– Отсюда, – согласилась она. – По уму рассуждая, здесь Панфирий должен был себе жилище устроить. Поближе к Великославлю, а здесь ведь Хорсовы ворота были, раз в год отворялись.

– Все так рассуждали, – сказал Гордята Малой. – Потому вся Теплая гора и изрыта, что твоя «поросячья деревня»!

Доев кашу, помыли котел и еще немного посидели у огня. Здоровый Гордята и молчаливый Ермола притащили со склона сухой березовый ствол, его разрубили на части и приготовили дров на всю ночь – хоть здесь место и святое, а об опасности не стоило забывать. Сторожить вызвался Воята; весь вечер он проспал, пока остальные устраивались, и только теперь, к поискам, его разбудили.

Желто-розовые полосы заката перешли в красный, багряный и постепенно стали гаснуть. В воздухе сгущалась тьма – это было видно по блеску невысокого огня, заросли на склоне Теплой горы почернели.

– Не пора ли? – не выдержала наконец Устинья. – Почти темно. Не полуночи же дожидаться – в темноте мы по склону не пройдем.

– Еще чуток, – попросил Воята. – В темноте свечение яснее скажется.

Наконец отправились – всеобщее нетерпение подталкивало. Парни, уже разочаровавшись в простых способах поиска, знали, что Устинья принесла некое особое средство, и жаждали его испытать. Куприян остался сторожить огонь, а прочие окружили Устинью. Воята нес щуп на деревянной ручке, прочие вооружились топорами и рогатинами. Демка взял свой молот – с этим орудием он управлялся ловчее, чем с любым прочим. Молот, надежда найти колокол глубоко в земле – все это не могло не напомнить ему о Хоропуне и их поисках возле Игорева озера. Вот ведь дураки были! Серебра литовского захотели. Того серебра, может, и на свете никогда не было – мало ли чего старики напоют! Их послушать – раньше реки молоком текли, а коровы медом доились. И одному из них эта доверчивость, рожденная жадностью, стоила жизни…

Ну да ладно, Хоропуна не вернешь. Упокоился, бедняга, отец Ефросин его отпел. Теперь – иное дело. Устинью и Вояту со товарищи вела на эти поиски не корысть. Устинья – девка умная, если она чего ищет, стало быть, так надо. И вот пусть, – Демка с вызовом качнул в руке молот, – пусть-ка к ней хоть одна дрянь болотная сунется! Пребывание на том свете, как он думал, одарило его не только лишней шерстью на груди – мышцы его стали крупнее и крепче, сил заметно прибавилось. Да и присутствие Устиньи, когда первое смущение прошло, стало его радовать, хотя он сам не знал, чего от этого ждет. Даже хотелось наткнуться на пару упырей, чтобы она увидела, чего он стоит…

Воята, как самый крупный, пробирался первым, раздвигая заросли. За те несколько дней его дружина не то чтобы протоптала на Теплой горе тропинки, но примяла траву и заросли, и теперь, несмотря на полумрак, уверенно, хоть и осторожно, парни вели Устинью от одной старой ямы к другой. Свое колечко она достала и надела на палец; не удержавшись, бросила взгляд на Демку – он наблюдал за ней, как и прочие, с любопытством, но без проблеска воспоминаний в глазах. Даже колечко рябиновой ночи проклятая Невея заставила его забыть! Стараясь не думать о Демке – он шел последним, прикрывая ватагу, и вызывающе зыркал по зарослям, – Устинья вглядывалась в землю возле ям. Воята, припоптав траву и крапиву, проверял землю щупом, но на глубине локтя или больше не находил рыхлого. И ничего особенного Устинья не видела. Земля как земля, ямы как ямы, полные лесного сора, заросшие крапивой. Может, послушать их, как советовала мать Сепфора, ухом к земле? Но ложиться в крапиву, пусть примятую, совсем не тянуло. Слушать нужно в полночь, а сейчас до нее еще далеко.

Чем больше уплотнялась тьма, тем коварнее казались заросли. Днем, когда яркий свет играет на березах и поверхности озера, легко верить, что упыри далеко и сюда не заберутся. Теперь же эти изломанные фигуры мерещились за каждым стволом.

– Господь просвещение мое и спаситель мой, кого убоюся? – вполголоса напевал Воята псалом, сильный в защите. – Господь защититель живота моего, от кого устрашуся?

Все уже устали лазить от ямы к яме по неровному склону горы. Одной рукой цеплялись за ветки, другой отгоняли комаров. Добравшись до очередной старой ямы, останавливались, Воята брался за щуп, не переставая негромко петь, а остальные прислонялись к стволам или садились на землю – передохнуть. Один Демка не знал устали – бродил вокруг со своим молотом, выискивая случай пустить его в ход.

Вытаскивая щуп, Воята огорченно мотал головой – ниже дна очередной ямы оказывалась плотная земля. Ниже никто не копал, а значит, никакой пещеры там нет. Устинья все осматривалась по сторонам, так что заболели глаза, но видела только тьму, черные заросли. Лишь озеро внизу блестело отраженным светом звезд, будто оно-то полно серебра.

– Хоропун, покойник, у Егорки сильное слово какое-то выведал, – сказал Демка, когда они, уже почти в полночь, сделали очередной привал и сидели рядком, на земле и на поваленной березе. Демка, положив молот на плечо, стоял перед стволом и наблюдал за темными зарослями, чтобы никакая злыдня не подкралась к товарищам со спины. – Чтобы клады отыскивать. Может, и нам бы попробовать? Чем тот колокол не клад?

– Да вы ж не нашли ничего! – устало выдохнул Домачка. – Стало быть, слабовато было то сильное слово.

– Нашли мы! Клад нам показался.

– Девкой? – хмыкнул Гордята Малой.

– А и девкой!

– Ты тогда сказывал, барашком белым, – напомнил Домачка.

– Это в первый вечер – барашком. А потом – девкой. И она серебром рассыпалась. Нет, это я вру. – Демка прихлопнул на щеке комара и почесал бороду. – Барашек серебром рассыпался. И мы того серебра нагребли полные пазухи. Еле добрели, как беременные… А серебро к утру во всякую дрянь обратилось, в палый лист. Все потому, что Хоропунька, дурак, ойкал много и болтал, как сорока. Молчал бы – не сглазил бы клад.

– Ну ладно, и что за сильное слово? – спросил Сбыня. – Ты его хоть помнишь?

– Охти мне, сколько я всего помню! Он сказывал, Хоропун. Как там начинают? Устинья, ты знаешь. Пойду перекрестясь… На синем море есть остров, на острове бел горюч камень, как камне сидит Михаил Архангел… еще каких-то святых полный насест, а главный там – бог Мамонтий…

Парни дружно фыркнули от смеха.

– Где же он такого бога выискал?

– В синем море, видать.

– Это, должно, святой мученик Мамант Кесарийский, – подсказал Воята. – Только не знаю, что ему до кладов. Маманту Кесарийскому молятся для защиты от зверя дикого. «Люди твоя упаси на пажитех живоносных, звери же невидимыя и неукротимыя сокруши под ноги…»

– Было там про зверей? – спросил Сбыня у Демки.

– Про Кита-рыбу было! Что-то там… – Демка стал припоминать. – Бог Мамонтей, благослови меня в лес идти, клады брать, злато-серебро, каменья самоцветные, все такое. И поставьте вокруг моего клада и меня, раба божия, тын железный от земли до неба, от востоку до запада… ну, там, про девять ключей… замкни тридевятью ключами…

– Ключьями! – в один голос сказали Устинья и Воята и засмеялись непонятно для других, переглянувшись.

– А потом, – Демка ревниво покосился на них, – выходит из окияна Кит-рыба, ключи пожирает и уходит под синее море…

Устинья вздохнула, не ожидая толку от этой мудрости, и шепнула Вояте:

– Я сейчас.

Она отошла за пару берез, отыскивая укромное место за темными кустами. Далеко отходить не стоило, да и незачем. Пока они там про Кита-рыбу толкуют…

Демка видел, как Устинья встала с поваленной березы и скользнула за кусты. Был порыв остановить ее, но он сдержался, только крикнул вслед:

– Не отходи далеко!

– Я здесь… – начала было Устинья и осеклась.

Все поняли, что она не договорила. Повисла тишина, слегка разбавленная пересвистом ночных птиц. Все напряженно ждали, готовые вскочить по первому подозрительному звуку.

– Парни! – долетел взволнованный крик Устиньи. – Сюда!

Будто вихрем сорванные с бревна, все разом, толкаясь и мешая друг другу, кинулись на крик. Демка, снося всех прочих, вырвался вперед с занесенным молотом и почти налетел на Устинью. Она стояла между кустов, по виду невредимая, и никаких чудищ поблизости он не увидел.

– Ты что? – В одной руке держа молот, другой Демка схватил ее за плечо. – Где они?

– Вон. – Устинья показала куда-то в двух шагах перед собой.

Демка и прочие, толпясь вокруг, вгляделись. Ничего. Все тихо и недвижно.

– Там чего? – спросил Домачка. – Чего ты углядела? Змею, что ли?

– Какую змею! Там светится!

– Чего?

– Из-под земли светится. Вы не видите?

Ответом ей было изумленное молчание.

– Вот здесь. – Устинья осторожно шагнула вперед и показала в траву у себя под ногами. – Светится.

Сбыня подался вперед, опустился на колени, вгляделся. Ни светлячка, ни гнилушки – темная трава на черной земле. Пощупал – трава как трава, влажная от вечерней росы.

– Стало быть, только я вижу. – Устинья сжала кольцо на пальце другой рукой. – Свет из-под земли. Серебристый такой.

– Думаешь, он? – спросил Воята.

– Потыкай тычком твоим.

Под ехидное бормотание Домачки, что тот думает о Воятаином тычке, Воята подошел и осторожно погрузил щуп в землю. Земля была плотной, но на глубине с полтора локтя щуп наткнулся на что-то твердое. Воята вынул щуп и попробовал чуть в стороне. Опять твердое, на той же глубине. Еще правее – нет, щуп с натугой ушел на всю длину.

Потыкав еще несколько раз, Воята обозначил очертания загадочной находки. От волнения пробрала дрожь. Находка была, как он прикинул, с коровью голову величиной. Примерно таким мог быть Панфириев колокол – не самый большой, да и куда ему больше?

– Покажи рукой, где видишь сияние, – попросил он Устинью.

Та вполне уверенно очертила то самое место.

– Похоже, помогло твое, Демка, сильное слово. Подсобил святой мученик Мамант. Это здесь.

– Ну? – разом выдохнули парни.

Воята огляделся. Темные заросли сомкнулись, он едва видел собственные руки.

– Чего мы сыщем в такой тьме? Домачка, давай, у тебя топор, затесы сделай на березах. Завтра утром придем и выроем, что там есть. А теперь пора нам к костру – полночь уже.

Глянув на небо, все разом вспомнили про упырей и заторопились. Как ни велико было любопытство, не стоило рисковать головой, пытаясь рыть землю в полной темноте. Наскоро сделав затесы на трех березах, пустились в обратный путь. Воята вел Устинью за руку, уберегая от падений; все торопились, прислушиваясь к угрожающим шорохам в лесу.

Наконец выбрались к тому месту, откуда был виден костер у воды. Куприян развел его поярче, чтобы указывал путь. К шалашу все спустились усталые, оцарапанные, искусанные комарами, почесывая крапивные волдыри, но возбужденные и полные надежд. Наперебой рассказали Куприяну о находке, заторопились спать. Так хотелось, чтобы поскорее утро пришло!

Устинье велели лечь в середине шалаша, чтобы ее со всех сторон прикрывали мужчины. Демка лег у самого входа, а Воята вовсе не собирался спать. Из короба он вынул большую книгу, завернутую в полотно, и две свечки. Зажег их, прилепил к поленьям, на коробе расстелил полотно и на него положил книгу.

– Что это? – удивился Демка. – Упырям службу петь будешь?

– А вот так я в Лихом логу от тамошних мертвецов спасался. Все здесь? – Воята оглядел свою дружину. – До кустов больше никому не надо? До рассвета выходить будет нельзя.

Из того же короба он достал какую-то палку и, выйдя наружу, очертил ею круг по земле, захватив весь шалаш.

– Это мне Егорка дал. Батожок его. Ну а теперь спите.

Сам же Воята сел у самого входа в шалаш, раскрыл книгу и начал:

– Книга рождества Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамля…[37]

Воята читал негромким ровным голосом, не заглушавшим пересвистывания ночных птиц. Вскоре все его товарищи уже спали, а он, подобно древним праведникам в пустынях, читал птицам, молчаливому озеру, бурому камню-медведю, изумленно шепчущей осоке, ночным звездам…

Устинья проснулась от холода – перед рассветом стало зябко. Еще не открыв глаза, услышала чей-то тихий, равномерно говорящий голос. Но это не Воята. Голос был… женский. Женский? Какая-то женщина среди ночи явилась поговорить с Воятой? В первый миг Устинья подумала о Тёмушке, но сразу поняла: не может та среди ночи отправиться за пять верст на озеро!

– Узрев же народ, взиде на гору. И яко седе, приступиша к нему ученицы́ его…

Разлепив веки, Устинья при свете двух свечей увидела на месте Вояты кого-то другого… Небольшая ростом, светлая фигурка… девушки с русой косой… Девушка читала, глядя в книгу, а Воята растянулся рядом, положив голову на короб, и, похоже, мирно спал.

– И отверз уста своя, учаше я…

Девушка повела глазами, намереваясь поднять их от книги. Испугавшись, что ее взгляд учуяли, Устинья зажмурилась.

Она узнала эту девушку. Рука невольно упала на грудь, где в мешочке хранились два сокровища – медный крест Асклепиодоты и берестяная грамотка с именем Сихаила…

* * *

Когда читающий голос затих, Устинья не заметила, а когда снова открыла глаза – Марьица исчезла. В чтении больше не было нужды – светало. Осторожно поднявшись, Устинья прокралась между парнями и выбралась из шалаша наружу. Поглядела на мирно спящего Вояту, на Демку рядом с ним. Вид Демки ее испугал: тот лежал на спине, его скрюченные пальцы впились в землю, зубы скалились, из горла вырывалось чуть слышное рычание, глазные яблоки бешено вращались. Устинья перекрестилась – она-то знала, откуда в нем это и кто это рычит. Перекрестила Демку и с облегчением увидела, что его черты разгладились, тело расслабилось, сон успокоился. Помедлив, осторожно коснулась кончикам пальцев его лба, легонько погладила по щеке. Хоть он и забыл обо всем, что их связало, вид его лица вызывал в ее груди пронзительную нежность. Устинье почему-то было жаль его, будто с этим разрывом она утратила возможность оберегать его от грозящей беды. Невея не сумела отнять его жизнь, но печать ее навсегда на нем. Со временем он сделается бобылем-колдуном, как Куприян, только куда угрюмее: у него ведь нет веселого дядькиного нрава. И племянницы нет, чтобы молилась за его душу…

Не просыпаясь, Демка глубоко-глубоко вздохнул. Волк ушел из его мыслей, дай бог, уступил место чему-то более приятному. Ворот его сорочки был распахнут, и Устинья увидела у него на шее тонкий кожаный ремешок. Что это? Послушался ее и носит медного ангела?

Осторожно Устинья взялась за ремешок и вытащила из-под сорочки. Да, Сихаил и Сисиний. На сердце полегчало. Демка от этого движения наполовину проснулся, поднял веки, устремил на нее сонный взгляд, попытался поймать ее руку возле своей груди. Устинья отняла руку и сделала ему знак: спи спокойно. Его веки снова опустились. Пусть думает, что это ему снится. Но ей было приятно убедиться, что он носит медного ангела. И защита ему, и словно бы залог, что связь между ними не порвана совсем…

Было еще свежо, но чувствовалось, что день будет жарким. Устинья умылась, на свободе перечесала косу и стала раздувать огонь, чтобы поскорее сварить кашу. Сейчас ведь проснутся и побегут откапывать колокол, а много ли накопаешь на пустой живот?

Но и мысль о колоколе не могла заставить ее не думать о Демке. Вспоминалось, как Еленка рассказывала им с Тёмушкой кое-что о своей давней жизни с Касьяном-обертуном. Но с ним было иначе: заснув, двоедушник отпускал свой дух бегать в облике волка, а тело, лежащее в постели возле Еленки, в это время переставало дышать. Так она и поняла, за кем замужем. И ведь в Демку вошел этот же самый дух, что теперь, после смерти Касьяна, бегал между тем и этим светом, никому не подвластный. А она, Устинья, чуть не вышла за него! Пришлось бы каждую ночь слушать этот рык…

Однако мысль о том, чтобы спать возле Демки каждую ночь, вызвала в ней волнение, не сказать чтобы неприятное. Устыдившись, Устинья отогнала эти мысли.

А ведь Демка не знает, кто в нем живет, – свой поединок с волколаком незадолго до Купалий он тоже забыл. Надо, чтобы Куприян рассказал ему, думала Устинья, дожидаясь, пока закипит вода в котле. Как носить в себе волчий дух, не зная об этом? Отец Касьян вот тоже не знал – не ведал, что в ночи полнолуния в зверином облике ищет себе кровавой поживы и часто находит. А Демка ведь только начал учиться управлять своим помощником. Если дух сам завладеет им – пропадет…

Парни проснулись скоро, и Демка, продирая глаза, ничем не отличался от обычного человека, какого они знали прежде. Торопливо умылись и набросились на кашу. Обжигаясь, таскали ложками из общего котла – всем хотелось скорее идти на Теплую гору. В этот раз и Куприян собрался с ними: тоже было любопытно.

Едва на верхушках травы обсохла роса, пустились в путь. По примятой вчера полосе пробирались вверх по склону.

– Я вот думаю, – не выдержал Домачка, – а не приснилось ли нам это…

– Ох, и я! – сознался Сбыня.

– Отож! – подхватил всегда молчаливый Ермола.

– Мне не приснилось! – заверила Устинья. – Я видела из-под земли свечение серебристое. Что-то там есть – Воята же нащупал.

– Ну, если всем разом одно и то же приснилось, стало быть, это правда? – сказал Гордята Малой.

– Только смотрите – как начнем копать, не болтайте, – предостерег Демка. – И чтобы никто не ойкал, а то леща отвешу. Хоропунька тоже все ойкал – проойкал весь наш клад. И зааминить сразу.

Они прошли еще немного, отыскивая при свете дня место, которого вчера не могли рассмотреть. На нужной высоте разошлись и стали искать затесы. Наконец Гордята наткнулся на поваленный стол, где вчера отдыхали, а от него до тех берез было три-четыре шага.

– Вот они, затесы! – с облегчением воскликнул Сбыня. – Вот здесь ты землю тыкал, да, Воята?

Осмотрев землю с примятой травой, Воята снова пустил в дело щуп и скоро очертил нужное место. Длинным ножом Демка вырезал дерн, отложил пласты в сторону. Наконечниками рогатин парни стали рыхлить землю, деревянными лопатами выгребать и отбрасывать, топорами обрубали корни. Яма углублялась. Устинья сидела на том же бревне и ждала, слушая возню усердного труда. Воята подошел и присел рядом с ней.

– Прямо не верится, – шепнул он. – Колокол ведь в пещере, а там не пещера, кругом плотная земля. Может, просто камень большой? А мы обрадовались.

– Камень, что ли, светился? Ему-то с чего? Тогда здесь вся гора светилась бы.

– Но была бы пещера – я бы пустоту нащупал, рыхлую землю, а там вокруг все плотно.

– Может, старец свой колокол перед уходом спрятал, закопал. Нам же не пещера нужна, а колокол?

– Дай-то бог…

– Нашел! – крикнул кто-то от ямы, и Воята встал на ноги.

Яма достигла глубины в полтора локтя, острие рогатины задело что-то твердое. Раздался глухой удар металла о металл – и каждое сердце встрепенулось от этого звука. Значит, не камень! Спрыгнув в тесную яму, Сбыня стал руками разгребать землю. Устинья подошла и встала поближе.

– Есть! – пропыхтел Сбыня. – Колокол! Желанныи матушки, мы его сыскали!

Его ладони нашарили под слоем рыхлой земли гладкую поверхность округлого предмета.

– Господи Иисусе! Надо сделать яму шире! – сказал Воята, внутренне дрожа от волнения. – Иначе так не вытащишь.

– Вытащу! – буркнул снизу Сбыня. – Сейчас вот подцеплю…

– Зааминить надо! – крикнул через его голову Демка. – А то ниже уйдет!

– Что, сильно он большой? – взволнованно спрашивал Воята. – Ты в одиночку не вытащишь его, дуралей! Пупок развяжется! Надо яму расширить и хоть вдвоем влезть…

– Ежкин крот!

Сбыня, усиленно копавший руками на дне, вдруг дернулся и замер.

– Аминь, аминь, аминь! – закричал Демка. – Держи его, дурак! А вы его за плечи держите! – велел он Гордяте и Ермоле, сидевшими вплотную к Сбыне. – А то клад… колокол в землю уйдет на три сажени и его утянет!

Сбыня встал в яме на ноги – показалось его изумленное лицо.

– Там… вон что.

Разжав грязный кулак, Сбыня высыпал на траву горсть чего-то – не то камешков, не то каких-то грязных обломков.

– Касть облезлая! – Демка горестно выбранился. – Трухой оборотился наш колокол! Вот всегда так!

– Да нет. – Воята присел и перебрал серо-бурые кусочки.

Сначала ему подумалось, что колокол за двести лет рассыпался вдребезги. А потом до него дошло.

– Смотрите… это ж старые куны.

На траве лежали потемневшие, с изъеденными краями кругляши с непонятной печатью, забитой частицами бурой земли. Узорная бляшка в виде полумесяца, с напаянными капельками зерни… Зеленоватая подвеска с «лягушиными лапками», как любит чудь…

Воята заглянул в яму. Там виднелся черный продырявленный бок какого-то металлического вместилища, а внутри – россыпь старых кун и еще каких-то мелких вещиц, все это перемешанное с осыпавшейся землей. Знаком велев Сбыне вылезти, Воята сам спрыгнул вниз, вынул две полные горсти монет, подвесок, каких-то изогнутых серебряных палочек и тоже высыпал на траву. Тусклые, серо-бурые, они не выглядели таким уж сокровищем, но на изгибах просвечивали знакомым оттенком серебра.

– Это что, – обалдело спросил Домачка, – колокол в труху рассыпался?

– Это не колокол. – Воята в яме поднял глаза и оглядел ошарашенные лица. – Это мы, братцы, старинный клад откопали. Котел серебра.

– Да ну!

Демка бросился животом на землю, сунулся в яму. Тоже вынул полные ладони старых кун и каких-то узорных шариков с петельками. Высыпал на землю, схватил один, другой, потер, поковырял завитки узора. Он-то увидел: стоит счистить грязь, и эти кусочки засияют лунным светом.

Они с Воятой уставились друг на друга. Клад выглядел кучей грязных обломков, но Демка как кузнец, а Воята, много видевши в Новгороде старой церковной утвари, опознали серебро.

– Клад… – повторил Демка. – Это клад, выходит, светился…

– А ты думал, он непременно чтобы девкой… – пробормотал Жила.

Демка перевел взгляд на Устинью с приоткрытым ртом. Девка – вот она. Она же клад и показала.

– Так чего – это не колокол? – спросил Гордята.

Все ожидали увидеть колокол и не сразу поняли, что находка, хоть и другая, ценность имеет немногим меньшую.

– Это ж клад! – заорал Сбыня, только теперь сообразив, что такое отрыл, и стал подпрыгивать, руками выделывая плясовые движения. – Котел серебра, ребята! Вон его сколько – нам на всех хватит! Мы с вами теперь все богатые, что бояре!

Сидя на земле возле ямы, Демка разразился хохотом. На уме у него был бедняга Хоропун – как его сейчас не хватало. Тот отдал жизнь за призрачную надежду, а настоящий клад поджидал на Теплой горе. И дался в руки, когда искали вовсе не его.

Тут захохотали все – сидя на земле, катаясь вокруг ямы, пихая друг друга от избытка чуств, швыряя серебряными старыми кунами. Потерев одну монету о траву и подол рубахи, Воята увидел на ней славянские буквы и даже отчасти разобрал надпись: «а се его серебро». Буквы окружали изображение чего-то вроде шипа с тремя концами, один из них был в виде креста – стало быть, уже крещеных времен куны. На другой стороне виднелось изображение бородатого правителя с царским венцом на голове.

– Это Солнце-Князь, – уверенно определил Демка, которому Воята показал рисунок. – Видишь, у него вокруг головы солнце?

– Ты откуда знаешь? – удивился Воята.

– Не знаю… Вроде видел где-то… не помню.

– Тут крест на маковке у него. И написано… – Воята вгляделся, – «плк на стол…»

Остальные буквы затерлись, и полного имени древнего князя он не разобрал.

Отхохотавшись и отдышавшись, стали выгребать из ямы серебро и складывать в мешок, припасенный для колокола. Груда все росла – монет, подвесок, браслетов, каких-то обрубков были многие сотни. Нашлись два толстых, крученых серебряных обруча шириной с небольшое решето. Под конец вытащили котел – вместительный, изрядно проржавевший. Долго шарили на дне ямы и в выброшенной земле, стараясь убедиться, что не упустили ничего.

– Вот, а я вам говорил! – сказал довольный Демка, когда собрались наконец вниз, к озеру. – Зааминили вовремя – клад и дался.

– Только пещеру мы не нашли, – вздохнула Устинья.

– Найдем еще пещеру, – ласково сказал Воята и обнял ее за плечи. – Просто не в этот раз. Зато теперь будет у тебя такое приданое, что сыновья боярские у вас под воротами передерутся.

– Я уж видела двоих… – Устинья скривилась, – один на другом верхом ехал. Больше не хочу.

– Да пошли бы они… – Демка вдруг помрачнел от мысли, что Устинья как невеста разом разбогатела и теперь будет осаждаема лучшими женихами даже, пожалуй, из самого Новгорода.

Что одновременно разбогател он сам, Демка вовсе не думал.