Глава 13

– Мы теперь во всей волости первые женихи! – ликовал Домачка. – Даже к Демке невесты теперь полетят, как мухи на мед! И девушки, и вдовушки!

Устинья при этих словах невольно бросила взгляд на Демку; он как раз посмотрел на нее, и оба отвели глаза. А ведь Домачка сказал правду. Даже разделенный на девять частей – парни согласились с Воятой, что Устинья должна получить отдельную долю, – клад сделал всех их богачами. На свою долю каждый парень мог завести хозяйство, привезти с новгородского торга разной утвари и платья цветного, увешать будущую жену перстеньками и прочим узорочьем. Решили в Сумежье пока не возвращаться – о главном, о поисках колокола, забывать не стоило, – и отдали клад на сохранение Куприяну, а тот, плотно завязав его в пару мешков, намекнул, что поставит сторожить своих шишиг. Самое для них дело. «Заодно и пересчитают наше богатство», – пошутил он, и парни закивали. Никто, даже Воята, как самый из них грамотный, не мог сказать, сколько там серебра, если пересчитывать в гривны. Для этого требовались весы и умение считать куны, которым здесь никто не обладал. Но и так было ясно: неведомо кем и когда оставленный клад – это богатство, способное каждого из них сделать другим человеком.

От радости все весь день были как пьяные, только и мечтали наперебой о будущем счастье. Кроме Демки.

– А ты, что ли, не рад? – не удержалась Устинья ближе к вечеру.

Парни ушли купаться, Куприян дремал в шалаше, Демка один остался у костра, где Устинья варила кашу на ужин, чтобы помогать ей с дровами. Это и смущало, и радовало ее. Демка, кажется, тоже чувствовал себя не совсем ловко, но все же хотел быть возле нее. Может, он еще вспомнит? – трепыхалась робкая надежда, но Устинья старалась не давать ей воли.

– Да Хоропунька, покойник, с ума нейдет, – признался Демка, глядя в огонь под котлом. – Мы когда тот дурной клад шли искать, он все мечтал: свой двор поставлю, скотины заведу, челядь найму, изоденусь в платье цветное, буду жить, что твой боярин! Даже хотел жену себе другую найти, поласковее Агашки. И вот – клад есть, делай что хочешь. А Хоропушки нет…

– Но теперь у тебя все это будет! – сказала Устинья, и мелькнувшая мысль о «жене поласковее» для самого Демки ее покоробила.

– А что я? Мне платье цветное не к роже. Разве что кузню… У вас в Барсуках, я слышал, Великуша-то сгинул?

– Упыри его в ту ночь разорвали… – тихо подтвердила Устинья.

– Стало быть, кузнеца у вас нет.

– Нет…

Устинья представила, что Демка переселится в Барсуки и станет работать в Великушиной кузне, выкупив ее у Лукишки, вдовы. Сердце дрогнуло радостно: они будут видеться всякий день… если она сама не уберется в Усть-Хвойский монастырь. Устинья не смотрела на Демку, не зная, приятно ли ей будет его видеть в своей деревне; он тоже на нее не смотрел, чувствуя, что сказал слишком много, хотя вроде бы не сказал ничего…

Пока ели кашу, парни поспорили, куда идти дальше. Теплую гору облазили всю, приходилось признать, что в ней, вопреки прежним выкладкам, ни пещеры, ни колокола нет. Жила сказал: может, клад-то от Панфирия тоже остался, тот ведь до иночества знатным воеводой был, богатым. Но чтобы Панфирий иные клады зарывал, кроме колокола, об этом в преданиях не говорилось. А если клад не его, то, как заметил Куприян, это значит, на Теплой горе старец не жил. Клады в безлюдных местах хоронят, никакой купец или разбойник не стал бы прятать сокровища поблизости от того места, где живет святой старец и куда хоть изредка, но наведываются люди. Выходило, что искать дальше надо на других горах.

Как начало темнеть, ватага снова отправилась в путь. Куприян со своими шишигами остался поддерживать костер и сторожить уже найденный клад, а каждый из парней в душе мечтал: вот бы еще один котел серебра найти!

– К вон той пойдем. – Воята показал гору напротив Теплой. – Я что думаю: видите, у нее ближний край как будто срезан? Кустами заросло, а все же видно. Что если там была пещера, да кусок берега сполз и ее завалило?

– Чего он сполз-то? – спросил Домачка.

– Почем я знаю? Змей, ради мести, хвостом ударил, чтобы от старца памяти не осталось. Добился же своего, гад ползучий! Про Панфирия и колокол все помнят, а где были – не видать и не знать!

Обогнув половину озера, полезли на дальнюю гору. Обошли кругом, ничего особенно не заметили. Вернулись к склону с давним опознем, стали проверять его щупом. Склон был песчаный, и это внушало сомнения.

– Как бы он в песке пещеру-то вырыл? – сказал Воята. – Оно бы сразу все и осыпалось.

– Укрепить мог, – ответил ему Демка. – Сруб сколотить.

– Стало быть, этот сруб там внутри и остался?

– А в нем колокол! – воскликнул Домачка.

– Как-то так.

– А сруб не сгнил за двести лет?

– В песке? А ляд его знает.

– Если сгнил и завалился внутрь, там теперь такой же песок, как везде. Щупом ничего мы не найдем.

– Так что теперь – всю гору перекапывать?

– Зачем нам всю? Этот склон для начала. Где оползень. Если здесь ничего нет…

– Тогда что?

– Значит, здесь ничего нет, – вздохнул Воята.

– Погодите копать, – сказала Устинья. – Вот еще побольше стемнеет – я увижу, есть ли тут что.

Все сели на песок лицом к озеру, стали смотреть, как гаснут на западе багровые колеи от солнечной повозки, тают в синем небесном море. Вчера облака были как нащипанный пух, а сегодня – как овцы, которых ночь гонит домой. Делалось свежо, Устинья накинула на плечи свиту.

– Ну что, пойдем? – предложил Воята, решив, что уже довольно стемнело. – Нам потом через пол-озера назад идти.

– Пойдем.

Устинья встала с песка; парни вокруг нее тоже поднимались. Все уже направились к горе, и тут Устинья охнула:

– Стойте!

Все замерли.

– Пещера… – очарованно пробормотала она.

– Где?

– Вот. – Устинья показала на склон холма, в десяти шагах от них. – Я вижу ее…

– Да где же? – Воята подошел к ней.

– Вот тут… – Устинья подняла руку и обрисовала склон. – Она… огромная такая. Чуть ли не от вершины. И вот здесь…

– Колокол видишь? – нетерпеливо спросил Сбыня.

– Колокол… нет. Я вижу… так, знаете, сквозь землю мерцает слегка серебристым, неярко, но во весь склон… почти. Такие, знаете, серебристые нити как бы, сверху донизу, а внизу мерцает гуще.

– Где гуще – там колокол может быть. Точнее покажешь?

Устинья подошла к склону, прошлась вдоль него, показывая, где видит под землей целые озерка серебряного света. Парни смотрели на нее с волнением и неким благоговейным уважением. Все знали, что из девок волости Устинья – самая «состоятельная», ее уважали больше, чем тех, у кого бока пышнее, лицо румянее, а лари с приданым весомее. Но, явив умение видеть сквозь землю, она сделалась уже не просто девкой, а кем-то вроде тех праведниц из церковных житий, что еще в девичестве творили чудеса.

Крупных деревьев, чтобы сделать затес, тут не было, и Воята Егоркиным батожком начертил на песке перед склоном крест.

– Завтра с утра с лопатами придем – найдем пещеру. А теперь давай бегом к шалашу, а то вон уже полночь.

Половину озера пришлось обходить по тёмкам[38], и Устинья так умаялась, что заснула сразу и спала до рассвета – в этот раз она не увидела, сморило ли Вояту под утро и пришлось ли Марьице его подменять. Разбудило ее осторожное тюканье топора. Вылезая из шалаша, она увидела Демку – он колол лучину, чтобы заново развести погасший костер. Оглянулся на Устинью; она молча кивнула, чтобы раньше времени не будить братию, но по глазам его ей показалось: он ждал ее пробуждения.

За кустами Устинья умылась, перечесала косу – хоть она и девка, а трясти распущенными волосами перед мужиком нехорошо, – и вернулась к уже пылавшему костру. Демка даже воды набрал и котел повесил. Устинья хотела похвалить его, поблагодарить – но язык не повернулся. Наедине с ним было так трудно начать даже самый простой разговор – и само молчание казалось весомым, значительным. Как будто слова, которые они хотят сказать друг другу, нависают над ними грозовым облаком.

Но что он хочет ей сказать? Устинья не понимала его внимания и его угрюмости. Он что-то вспоминает?

А если он вспомнил, что был с ней тайно сговорен, и теперь думает, что после его пребывания между жизнью и смертью, повидав его в гробу, Устинья решила от такого жениха отказаться?

От этой мысли сердце затрепетало: если он вспомнит, если снова будет свататься – что она ему ответит?

– Устинья… А почему ты… ну, начала сквозь землю видеть? – тихо спросил Демка; его хриплый голос выдавал волнение. – Ты же не всегда так умела? Или всегда, но таилась?

– Не всегда. У меня… колечко особое есть. – Устинья вытянула руку в его сторону, чтобы он увидел кольцо на пальце.

Демка взял ее руку и подтянул к себе, чтобы лучше рассмотреть. У Устиньи оборвалось сердце – и от его прикосновения, и от мысли, узнает ли он свою работу. Как может не узнать? Но ощущение своей руки в его руке вытеснило все прочее.

– И что в нем такого? Колечко как колечко… мы сами такие делаем. Только вот… золотое. Это что, – Демка криво усмехнулся, – тебе… Из Новгорода привезла?

Да он думает, что колечко ей подарил Воята! Испуганная этой мыслью, Устинья хотела возразить: это же ты мне дал! – но язык не повернулся. Тогда уж точно придется объясняться и все ему рассказывать. Она так и видела, как изменится лицо Демки, как он будет ошарашен, узнав, что собирался на ней жениться… Нет, ни за что!

– Колечко не простое, такого на торгу не купишь, – стараясь говорить спокойно, ответила она. – Из самой земли-матери родилось, из-под корня папоротника взято. Миколка монастырский меня научил. Такие колечки лесные особую силу имеют. Мудростью наделяют, язык зелий лесных и луговых учат понимать, от всякого колдовства защищают. И сквозь землю видеть дают.

Демка покачал головой: дескать, вот ведь дива! – и выпустил ее руку. Устинья смотрела ему в лицо, но вместо узнавания видела в нем лишь некоторую досаду.

Досады этой Устинья не понимала – ей казалось, ему не нравится ее новая мудрость. И правда, что за баба, которая сквозь землю видит? Кому такая жена нужна? Демка и сам понимал свои чувства смутно: это чудное колечко, в силе которого он уже убедился, в его глазах стало еще одной преградой между ними. Раньше он и думать не мог об Устинье как о невесте – на что он сдался поповской дочери, голь перекатная, шалопай бесомыжный? Теперь он стал богат – хотя еще не привык думать о себе как о богатом, – но с тем и Устинья, считая их с Куприяном две доли клада, стала вдвое богаче. Теперь ей и правда только сын боярский годится в мужья. До мысли о собственной женитьбе Демка еще не дошел, но будущие женихи для Устиньи вызывали в нем волчью ярость. Опасаясь, как бы слишком мудрая Устинья не увидела эту ярость, он встал и, не оборачиваясь, ушел вдоль берега за кусты. Устинья молча проводила глазами его упрямую спину.

* * *

– А что если там не пещера, а серебро по всей горе рассыпано? – рассуждал Сбыня, когда ватага, уже с лопатами на плечах, обходила озеро.

– Как же оно будет рассыпано? – хмыкнул Жила. – Сеяли его там, что ли?

– Ну, серебро же железу сродни, а железо как в земле родится? Как ржа блотная, да, Демка? А серебро как?

– А ляд его знает. В нашей земле серебра не родится. Не видел я такого и не слышал.

– Но здесь место-то не простое. Великославль-град… Когда он в небо подымался, мог же и обронить чего…

– Корешок свой мелкий не оброни смотри! – велел Демка, уставший от этой досужей болтовни. – Лопатой шуруй поживее, и будешь знать, что там светилось.

Добравшись до начерченного на берегу креста, сразу приступили к делу. Счистили тонкий слой дерна с нижней части склона – под ним оказался песок. Одни сбрасывали песок со склона, другие рыли в нижней части, где Устинья ночью видела самое густое сияние. Воята ждал, что покажутся бревна старого сруба – или хотя бы труха от них. Но нашли они нечто другое. Сперва песок потемнел, потом стал влажным. В яме под склоном проступила мутная вода – и стала подниматься, заполняя яму. Еще немного усилий – со склона упал пласт влажного песка, и вслед за ним пополз небольшой мутный ручеек, полный песчаной взвеси.

Опираясь на лопаты, усталые работники следили, как полнеет мутный поток, через новые завалы отыскивая путь к озеру.

– Как же он мог там жить, – сказал наконец Домачка, – коли тут вода?

– Не может тут быть пещеры, – поддержал Гордята, – когда через нее ручьи текут.

– Что же тогла Устинья видела?

– Охти мне… Это же я воду и видела, – сообразила Устинья. – Здесь ключи. Из склона били. А потом, ты говоришь, оползень закрыл их. А вы их заново откопали.

– Эх-хе-хе! – по-старчески вздохнул разочарованный Сбыня и сел наземь, поодаль от мокрого. – Стало быть, все зря? Нету тут ни пещеры, ни колокола.

– Выходит, нету, – вздохнула Устинья. – Простите, братцы. Где мне было знать, что серебро и вода сквозь землю одинаково видятся.

– Да и знала бы, проверить все равно надо, что здесь такое, – утешил ее Воята. – Ну, братцы, пойдем к шалашу, отдохнем до вечера.

В этот раз им никакой добычи нести не пришлось. Устинья тайком даже радовалась своей промашке: Демка, узнав, что махал лопатой понапрасну, не рассердился, а бросил на нее веселый взгляд. И хорошо, что она опростоволосилась, – а то еще ей самой молиться начнут.

Вернувшись к шалашу, поели ухи – Куприян сварил из утреннего улова, – и завалились на свои сенные подстилки, пережидать жаркое время. Воята, подложив под голову свернутую свиту, устроился прямо на траве под старой березой, чтобы обдувало прохладным ветерком с озера. Об этой березе он хранил добрую память: прошлым летом у ее корней ему открылся лаз, и старушка-переходница провела его под самое озерное дно, к туманному обиталищу змея. Вспоминал, как спускался по бесконечной лесенке, как увидел голубые беспредельные луга… Подумал о найденных ключах – заново освобожденные, они теперь текут по склону холма открыто, впадают в озеро… Скоро они смоют весь песок, откроется скальное основание горы, и по ней чистые ключи будут бежать, звенеть в своей каменной чаше… Бежать, звенеть… звенеть…

Воята сел, широко раскрыв глаза. Оглядел спящий стан – только стрекозы вьются над водой. Вскочил и подошел к шалашу. Куприян похрапывал со сне, но Устинья не спала и на звук его шагов подняла голову.

– Устяша! – громким шепотом позвал Воята. – Я догадался! Мы то самое нашли, что нужно!

Демка, лежавший на спине у входа в шалаш, тоже открыл глаза и приподнялся на локтях, вопросительно глядя на Вояту.

– Ключи! Водяные! Они раньше там были. Бежали-звенели. И при Панфирии – бежали-звенели. Может такое быть, чтобы из-за них ту гору прозвали Звон-горой?

– Неистовая сила! – Демка сел и подался к нему.

– Ты смотри! – Воодушевленный открытием Воята ухватил еще одну мысль. – Все же сходились, что старец должен был возле ручья поселиться. Если там были ключи, вот он и жил возле них.

– Пещера все-таки где-то там! – подхватил Демка.

– Там.

– Но Звон-гора вовсе не по ключам прозвалась! – напомнила Устинья. – А потому что колокол в полночь под землей звонит. Мать Сепфора так сказала.

– Твоя мать Сепора сама, что ли, слышала? – Демка через плечо глянул на нее.

– Нет, она хоть и старая, но не двести же ей лет!

– Ну вот, старые толки повторяет. А в старых толках толку мало.

– Это точно! – не вставая, поддержал проснувшийся от их голосов Сбыня. – Помните, как вспоминали, кто та Евталия? Была она и женой князя Игоря, и полюбовницей, и Стремила-богатыря, и навкой, источника хранительницей. И все по старым толкам!

– Делать-то теперь чего? – спросил Домачка, уже готовый вскочить.

– Как стемнеет, опять туда пойдем, – решил Воята. – Ты, Устя, говоришь, что колокол под землей звонит – послушай гору. Если зазвонит – ну, точно там.

* * *

Как при всяком ночном выходе, Демка взял с собою молот. Прочие тоже вооружились, зная, что придется полночи бродить по холмам, не имея иной защиты. Отправились еще в сумерках, но пока дошли, стемнело. На западе дотлевала последняя буровато-красная полоса, на нее наползали, будто небесные змеи, длинные черные облака, постепенно сливаясь с черным лесом на другом берегу Дивного озера.

Если здесь и были двести лет назад тропинки, где ходил старец Панфирий и его друзья-медведи, то теперь от них и следа не осталось. Чуть ли не на ощупь пробрались по зарослям к вершине и остановились на полянке. За деревьями непонятно было, самая это вершина или нет, но с этой высоты уже было хорошо видно все озеро, с тонкой дорожкой лунного света поперек. До полнолуния оставалось три дня, и луна сияла, уверенная и гордая.

Воята, пошарив руками по земле, выбрал ровное место и расстелил там свою свиту. Прочей ватаге велел остаться поодаль, чтобы не мешали. Устинья улеглась на свиту, а голову положила на траву, ухом к земле. Закрыла глаза и стала слушать.

Само собой вспомнилось, как недавно она прижималась ухом к Демкиной груди в домовине, пытаясь услышать стук сердца. Какой болезненной была тишина первых мгновений, как покатилось сердце в бездну, пока она слушала эту тишину. Как гулко отозвался в ней самой первый слабый удар. Тук… Она успела вырвать Демку из лап Невеи, пока не остыла вода, пока огонь небесных кузнецов защищал его жизнь… И слава богу за это, даже если судьбы их никак не связаны в будущем.

Лето перешло за середину, птицы занялись птенцами в гнездах и примолкли. Ночную тишину нарушал только щебет малиновки. Чир-чир-чир… Чи-ри-ри… Устинья вслушивалась, этот голосок серебряной нитью пронзал ночную тьму, вел за собой.

Чи-виль-виль… Как малиновке не страшно – петь одной среди огромной черноты зарослей. Птичка ведь так мала – крохотное серо-рыжее солнышко в беспредельном царстве ночи. Слушая, Устинья привязалась сердцем к этой невидимой малиновке. Парни сидели в десяти шагах от нее тихо-тихо, не шептались, едва дышали, чтобы не помешать и не испортить все дело. От этого казалось, что во всем мире никого больше нет – только она, Устинья, и малиновка. Птица поет, а она – слушает. Все слушает и слушает Демкино сердце, пытаясь найти в нем отзвуки недавней любви.

Чиу-ру-ру… Чиу-ру-ру… Птица словно старалась успокоить ее. Все будет хорошо. Пока сердце бьется, оно живо и однажды может запеть…

Баммм…

Отвечая малиновке, где-то раздался тихий, но звонкий удар.

Баммм… Звон раскатывался по темному небу, рыжевато-малиновый, как последняя полоса заката.

Баммм…

Только на третий раз Устинья очнулась и сообразила: она слышит не свое сердце и не Демкино, она слышит… как бьется сердце горы. Где-то внизу, под толщей земли. Оно тоже не сразу пошло в ход, оно медлило, но все же отозвалось на призыв чуткого уха…

Баммм… «То Панфириев колокол звонит, на утреню созывает…» – говорила старая мать Сепфора. И еще что-то о чистом серебре Господня слова. Кто же служит эту утреню – сам Панфирий под горой, чтобы завершить, как положено, до рассвета?

Баммм…

Подземный колокол звал, тянул к себе душу. Словно роса с травы, душа стекала вниз, сквозь землю, в незримый подземный храм, где воевода-инок, Путята-Панфирий сто лет служил Богу ради спасения Великославля. Кого он зовет теперь? Ее, Устинью?

Она уже нашла, что они искали. Надо сказать Вояте и другим. Это Звон-гора, они ее нашли. Где-то здесь и пещера, и сам колокол. Но Устинья не могла поднять голову, не могла даже открыть глаза. Этот звон подчинил ее, сковал. В душе распахнулась целая бездна – страх Божий, ощущение своей малости и бессилия перед непостижимыми силами. Пока тот колокол звонит, она будет так лежать. К этой властной святыне приближаться следовало с осторожностью. Но откуда она могла знать?

Устинья не ощущала страха – все ее чувства были в полусне, но мысль работала четко. Мелким листом в ночной реке она плыла по волнах подземного звона, даже не думая противиться. Неужели за двести лет никто не додумался послушать эту гору? Может, и были такие, но никто не вернулся и не рассказал. Есть ли такие предания, чтобы здесь пропадали люди? Или они уходили под гору и теперь стоят в том подземном храме со свечами, а старец Панфирий поет, и ждут ее, Устинью? Она не может шевельнуться, но когда настанет рассвет, ее на этом месте не окажется, будет лежать только Воятина свита…

Кто-то огромный поднял ее на руки и оторвал от земли. Устинья ощутила себя летящей и мысленно простилась с белым светом – сейчас это невидимый ангел вместе с нею воспарит и опустится в темном храме под горой. Тот самый, что вывел из озера Евталию.

– Устинья! Ты жива? Или ты спишь? – донесся до нее знакомый, обеспокоенный голос. – Уж сколько времени лежишь, полночь миновала. Застудишься.

– Что она? Заснула там?

С усилием Устинья подняла голову. Увидела дорожку лунного света через озеро, а над ним – чуть затененную луну. И очнулась – будто перенеслась с темного света на белый, хоть вокруг и было по-прежнему темно. Ощутила свежесть летней ночи. Услышала нежный оклик малиновки. Ее держал на руках Воята, а вокруг столпились прочие парни.

– Пусти, – тихо сказала она. – Я не сплю.

Воята осторожно поставил ее на землю. Держась за его плечо, она утвердилась на ногах, но его руку не выпустила.

– Воята… Я услышала. Это здесь. Я слышала звон. Он звонит. Под горой. Но это так страшно! – Устинья содрогнулась. – Он своим звоном чары налагает. Не разбуди ты меня, я б могла и вовсе не проснуться.

– Л-ляд! – в сердцах бросил где-то в темноте сердитый голос Демки.

– Тревожно здесь, это верно. – Воята огляделся. – Пора нам отсюда убираться. Что-то шуршит по кустам нехорошо. Вроде никого там нет, а вроде бы кто-то и есть, ну его к аспиду…

Рядом послышался стук кресала по кремню. Зная, что возвращаться придется в полной темноте, парни взяли с собой факелы из просмоленной пакли и обожженную ветошку. На ветошке затлели искры, Жила осторожно их раздул, и факел запылал. Осветилась поляна, настороженные лица парней, хмурый Демка с молотом на плече.

– Я свиту заберу, и пойдем с богом. Дядька твой поди заждался.

Воята переложил руку Устиньи на локоть Сбыне и шагнул к середине поляны, где лежала на траве его свита.

Он сделал всего три шага, как ближайший ствол дерева двинулся вперед, на него. Еще не поняв, что происходит, Воята отскочил, и на то место, где он стоял, упало нечто вроде бревна с торчащими длинными ветками. Гордята с факелом шагнул вперед, свет огня отразился в выпученных глазах на распухшем бородатом лице. А ниже лица находилась не грудь, как у всякого человека, а спина. Раскинутые руки скребли пальцами землю, пытаясь поднять неуклюжее тело, вынужденное передвигаться вперед затылком.

– Л-ляд! – Демка прыгнул вперед, взмахнул молотом и с размаху обрушил прямо на это лицо.

Голова на земле треснула гнилым орехом, во все стороны полетели вонючие ошметки. Устинья зажала себе рот, чтобы не завизжать, а внутри взмыл ледяной волной ужас.

Они знали, что ночью можно дождаться упырей из Черного болота. И вот – дождались.