Глава 14

– В круг! – заорал Воята. – В круг, вашу мать! Устинья в середину! Рогатины вперед, топоры назад!

Ни разу Устинья не слышала, что Воята так бранился – и впрямь дело было плохо.

– Устя, факел держи!

Кто-то впихнул Устинье в руки горящий факел. Одолев растерянность первого мгновения, парни встали в круг. Воята, учившийся когда-то в новгородском ополчении у настоящего воеводы, немного подучил их в эти дни, как раз на такой случай. Смеялись, пока боролись друг с другом на песке у шалаша, теперь ученье пригодилось. Чьи-то сильные руки запихнули Устинью в середину кольца, семь спин сомкнулись вокруг нее. Чуть впереди стояли трое, державшие рогатины на длинных древках, и с ними Демка с молотом. Остальные трое, с топорами, чуть подальше. Она сообразила – подняла факел на вытянутой руке как можно выше, чтобы парни хоть что-то видели перед собой.

Только лучше бы этого никогда никому не видеть. Вся поляна полна была упырей. Отчасти хорошо, что к людям были обращены не морды их, а затылки, но цепкие руки вслепую тянулись к живым, пытаясь ухватить. В первый миг несколько парней от ужаса сделали шаг назад, кольцо стало теснее.

– Не пятиться, тля вашу мать! – рявкнул Воята. – Стоять! Не сжимайтесь, помешаете друг другу.

Сам он, благодаря высокому росту и длинным сильным рукам, успешно орудовал рогатиной, пронзая упырей и отбрасывая прочь. В темноте, при свете единственного факела, нечистое воинство было трудно рассмотреть – отблески огня выхватывали из шевелящейся черной гущи то руки со скрюченными костлявыми пальцами, то лохматые затылки, и от этого казалось, что упырями полна вся гора, что их больше, чем деревьев. Сомкнется это кольцо, задавит горстку искорок… Из тьмы раздавалось глухое рычание. На людей веяло холодной болотной гнилью и запахом разложения.

Трое с копьями – Воята, Гордята и Жила – кололи и отбрасывали лезущих упырей. Демка гвоздил молотом направо и налево – только ошметки разлетались. Но промежутки в строю тут же занимали новые выходцы из болота.

– Ядрена мать! – вдруг вскрикнул Воята.

Строй злыдней разошелся, и перед ним оказалось такое существо, что волосы встали дыбом. У существа было одно тело, но две головы – одна поверх другой. И эти головы смотрели вперед, как у людей, а не назад, как у прочего воинства из Черного болота. Однако зрячей была только одна голова – та, что выше: на распухшем, темном лице горели желтым огнем выпученные глаза. У второй на месте глаз зияли черные дыры, и из них лился непрерывный черный поток. Среди запаха болота повеяло густым тошнотворным духом свернувшейся крови.

– Это что еще за ляд? – Демка тоже увидел чудовище.

Не приближаясь, чудовище стало отдавать приказы своим – хриплым, каркающим голосом на непонятном языке. Говорила зрячая голова – безногий, что сидел на плечах у своего слепого брата. Подпрыгивая, он размахивал руками, посылая свое воинство то туда, то сюда. Воодушевившись, упыри навалились плотнее.

Со всей силы Жила вонзил рогатину в грудь упырю, что пер прямо на него, оттолкнул его – и не смог вытащить рогатину, та засела среди ребер. Не удержал равновесие и «провалился» – выскочил из строя вперед. Жила стоял прямо перед Устиньей – и, когда он упал, она сразу узнала своих знакомых «сыновей боярских» в их истинном облике. Не сдержав ужаса, завопила, а Жила исчез под навалившимися на него чудовищами. Даже крик его заглушил торжествующий рев упырей.

И тут случилось такое, чего никто не ожидал. Единственный из Воятиной втаги, Демка при виде чудищ не ощутил ни капли страха – только все возрастающую ярость. Когда же у него на глазах упал Жила, когда в уши вонзился крик Устиньи – словно игла, этот крик проколол последнюю преграду, и ярость огненной лавиной смела все – и здравый смысл, и даже человеческий облик…

Сам Демка не понял, что с ним произошло. Он ощутил, как лопнули, словно оковы, преграды его ярости, как хлынула наружу неудержимая сила. Молот выпал из руки, но это его не огорчило – взамен на руках вмиг выросло по пять длинных, острых, крепких как каленое железо когтей. Руки удлинились и стали вдвое толще, он разом вырос и теперь взирал на все побоище сверху. Мощное тело подалось вперед, когти ухватили двухголового упыря – и разорвали. Могучие лапы оторвали зрячую глову от шеи, будто головку цветка от стебля. Взвился над поляной неистовый вопль, упыри подались назад.

Это была дурная кровь – мертвая, затхлая. Рыча от ярости, волколак рвал чудище на куски и швырял их в других упырей. Покончив с одними, брался за следующих, что подворачивались. Упыри пытались бежать, но, не видя дороги, натыкались друг на друга, на деревья и кусты, и волколак вылавливал их одним движением длинной сильной лапы – а потом разрывал. Гул крови в ушах заглушал для него почти все звуки – кроме собственноого рыка. Факел уже погас, но он не нуждался в свете: упыри в его глазах были одеты зеленоватым сиянием, а живые люди – красноватым. Люди в ужасе откатились к одному краю поляны, упыри путались в зарослях у другого, и этих он преследовал, ловя по одному и даже по два сразу.

Казалось, битва продолжалась считаные мгновения – и вот упыри кончились. Длинным горячим языком облизнув когти, волколак обернулся посмотреть, нет ли еще добычи – и увидел нечто другое. Три человека прижались к деревьям, выставив в его сторону блестящие железные острия. Он хорошо знал, что такое железо, и сейчас оно ему угрожало. Он явственно слышал, что этих троих трясет, что их сердца готовы выскочить.

А позади них пряталось еще одно существо, чем-то отличавшееся от этих. Он вспомнил – от этого существа на него веяло теплом и душистой сладостью. Мелькнула в памяти какая-то ночь, когда он тоже встретил его, и там все было хорошо…

И вернулся человеческий разум. Волколак вспомнил, что он – человек и зовут его Демка. И то, что эти люди видят его в полузверином облике – куда хуже, чем посреди бела дня оказаться на площади перед Власием голым.

Полный нового ужаса – перед самим собой – волколак подался назад, во тьму, и лесная тьма поглотила его.

* * *

Треск веток затих вдали, и наступила тишина. Даже та отважная малиновка унялась. Они не знали, как долго стояли, прижавшись друг другу, выставив вперед две рогатины и топор, – не то десять ударов сердца, не то целую вечность. Чувство времени им отказало, поглощенное ужасом и темнотой. Но вот Воята опомнился, ощутил, как затекли сжимающие ратовище руки.

– Богродице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с тобою… – по привычке почти такой же прочной, как привычка дышать, забормотал он. – Благословенна Ты в жена́х…

Голос его снял чары с остальных – Гордята и Сбыня повалились на землю, роняя свое оружие.

Закончив богородичную молитву, Воята немедленно начал снова. И в третий раз – слово Божье отгоняло ужас, помогало прийти в себя.

– Ш-ш-то йэ-т-то б-было? – пробормотал Сбыня.

Он лежал на земле лицом вверх и глубоко, жадно дышал, не в силах надышаться.

– На нас напали упыри… – дрожащим голосом ответила из-за спины Устинья. – Там были эти двое… племянники королевские… братья Ливики… Я их видела в тот раз, когда они нас в болото заманили. Безногий верхом на слепом.

– А что потом… что это за чудо… – прохрипел Гордята: так орал, сам себя не слыша, во время схватки, что сорвал голос. – Который всех злее.

– Эт-то вол-лк-колак, – выдавил Сбыня. – Знать, он. Ст-трах-ховидло.

– Откуда он тут взялся?

– А эти ляды… он за ними… он же их порвал?

– Вы-то целы, парни? – сообразил Воята. – Устинья! Тебя не ранили?

Все оказались целы, не считая невесть откуда взявшихся ушибов. До всех постепенно дошло, что поляну заливает трупная вонь. При свете месяца они едва видели друг друга, а больше ничего, и страшно было пошевелиться. Вдруг упыри только притворяются совсем мертвыми, ждут, пока люди сдвинутся с места, чтобы схватить снизу?

– Парни! – Воята похлопал себя по огневице на поясе, отыскивая кресало. – Факелы у кого были?

– У Д-дом-мачки.

– А он где?

– Л-леший его в-весть.

– Они вроде убежали, – прохрипел Гордята. – Я слышал. Еще пока это ч-чудище тут буянило. Кто-то убежал.

– Надо убираться отсюда. – Воята нашарил в темноте руку Устиньи. – Устя, ты идти можешь?

– М-могу, я невредима.

Кое-как все четверо поднялись и, нашаривая путь рогатинами, стали спускаться с горы. Путь этот дался нелегко: с перепугу все забыли, как шли сюда, блуждали во тьме, натыкаясь на деревья, путались в кустах, один раз забрели в овраг, заросший бурьяном выше Воятиной головы. На карачках выбравшись, оттуда, сели отдохнуть. Мечтали уже лишь о том, чтобы пробиться к озеру и попить воды.

И в это время все разом услышали неподалеку крик.

– Устяша! Воята! – доносилось откуда-то из-за стены деревьев. – Парни! Есть кто живой?

– Это дядька мой! – Устинья встрепенулась.

– Точно?

– Покричи… я не могу.

– Ээй! – заорал Воята. – Куприян! Мы здесь!

Перекрикиваясь, они наконец выбрались с горы к озеру. Здесь стоял Куприян, а при нем Ермола.

– Живые! Слава богу! – Куприян обнял Устинью, потом троих остальных. – Эти двое прибежали – говорят, упыри напали, чудища, пожрали всех!

– Какие эти двое? – спросил Воята.

– Ермола вон да Домачка. Но у того рука вывихнута – я его у шалаша оставил, велел костер жечь.

– Это кого ж не хватает? – Воята оглядел товарищей. – Домачка, Ермола, Сбыня, Гордята…

У него кружилась голова, он никак не мог вспомнить, кто был с ними еще.

– Жила, – сказал Гордята. – Не знаю где.

Он помнил, как возле него кто-то падал, но в темноте не разобрал кто, и надеялся, что это был упырь.

– Демка где? – с тревогой спросил Куприян.

Парни переглянулись и покачали головами.

– Уж не … – начал Гордята и прикусил язык.

Не посмел сказать «Не сожрали ли их?»

– Давайте позовем! – попросила Устинья. – Может, кто раненый…

Они стали кричать, звать Жилу и Демку. Боялись, что дозовутся упырей, но вдруг кто-то из товарищей и правда нуждается в помощи?

Никто им не ответил.

– Пошли отсюда, – хмуро сказал Куприян. – Ничего сейчас не найдем. Утром вернемся, чуть свет.

Остальные были так вымотаны, что не возражали. Что сыщешь в лесу ночью?

Молча тронулись в обход озера. Свет звезд и месяца отражался от воды, позволяя различить дорогу. Обогнули одну гору, и стал виден костер вдали.

– М-может, он-ни п-п-пришли уже… – подал голос Сбыня.

Он уже почти успокоился, только заикание не проходило. Однако сам он этого не замечал: важным было только то, что жив.

Но у шалаша, когда они до него добрели, сидел один только Домачка с наскоро перевязанной рукой. Повалились на песок у огня и наконец закрыли глаза в изнеможении. Воята подумал: надо встать, взять Егоркин батожок, очертить круг и читать… глаза закрываются, так хоть псалмы на память читать… Это он с отрочества мог делать и в полусне.

– Спи! – Куприян коснулся его спины. – Я посторожу.

Это «я» позвучало так весомо, что Воята успокоился. Краем мысли отметил: когда сторожит Куприян, не ангел Господень будет ему помогать, но… На этом он заснул, как утонул, все мысли кончились.

* * *

Костер ярко пылал, вокруг прямо на песке, словно псы, спали досмерти усталые парни – Воята, Сбыня, Домачка, Гордята, Ермола. Из шалаша появилась Устинья; ее глаза казались еще больше обычного. Куприян сидел возле спящих, сам напоминая каменного бога. Устинья еще раз пересчитала парней глазами. Пятеро. А было, кроме них с дядькой, семеро. Жила и Демка исчезли.

– Дядька… – Она подошла к Куприяну и села на песок вплотную к нему. – Дядька, с Демкой-то беда!

– Оборотился, – шепнул в ответ Куприян. – Я уж знаю.

– Где он?

– Сбег куда-то. Сам себя небось испугался.

– Ты откуда знаешь? Видел его? – с надеждой спросила Устинья.

– Помощнички мои поведали.

– Дядька, надо его найти поскорее. Он же не помнил ничего! Он не знал, что теперь он волколаку хозяин. Что может оборачиваться. Сам не понял, что такое с ним случилось. Это ж какой ужас для человека!

– Набегается – вернется.

– А если нет?

– Где ж его будешь искать? – Куприян окинул глазами темные горы и дорожку от месяца на воде.

– Дядька! – строго сказала Устинья и взяла его за плечо. – Ты знаешь где. Пусть помощнички твои его найдут. Он-то не колокол святой, его они не боятся!

– Не боятся. Только разговаривать с ним они не станут.

– Пусть они мне укажут, где он. Я сама с ним поговорю.

– Хочешь идти его искать? – Куприян покосился на нее как на сумасшедшую. – А если там опять те черти болотные? А того пуще – если он не в разуме, сам на тебя набросится?

– Дядька! – Устинья подняла руку с лесным кольцом. – Упыри ж меня не видят! И он тоже не увидит, пока назад в человека не перекинется.

– Вздор не городи и спать ложись. Не навоевалась…

– Дядька, вели твоим шишигам мне дорогу указать. Или сама пойду.

Устинья сказала это спокойно, но Куприян понял: она решения не переменит. Устинья встала.

– Стой! Ох, грехи мои тяжкие…

Куприян вынул из-за пазухи узелок, развязал его, вынул небольшую дудочку пожелтевшей кости и засвистел в нее…

* * *

Устинья пробиралась через густой лес, глядя то под ноги, то вперед – на свою вожатую. Перед ней двигалась – не столько шла, сколько летела над землей, не шевеля ногами, молодая девушка, длинная и тонкая, как рыбка, с неестественно вытянутым телом и маленькой головой. Одета она была только в волосы до пят, цвета тумана, и при движении сквозь них просвечивало тело – худое, даже костлявое, но не совсем лишенное какой-то раздражающей привлекательности. Вихрушка – вихревой дух – была самой миловидной из помощничков Куприяна, но не сказать чтобы не опасной. Куприян запретил ей открывать глаза, и ее веки были опущены. Перед кустами, корягами, буреломом шишига поднималась выше и перелетала на ту сторону. Устинье приходилось каждое препятствие обходить, и Вихрушка ждала ее, зависнув в воздухе.

Светало – эта бесконечная жуткая ночь катилась к концу, трава промокла от росы, воздух был полон острой предрассветной свежести. Устинья едва шевелилась от усталости, но упрямо шла вперед. Они отошли от озера на несколько верст к западу, углубляясь в необитаемый лес. Устинья не знала, сколько еще идти – то существо, в какое превратился Демка, могло убежать очень далеко. Но не знать ей покоя, пока она его не найдет. Что-то ей подсказывало: сам он не вернется.

«Перепелкой серою в рощу лети…»

«Молитва перепелки» звучала у нее в голове, снова и снова, и казалось, помогала удерживаться на ногах. Жива ли она сама? Или духом в птичьем облике пробирается через тот свет?

– Там, – прошелестела Вихрушка, указывая тонкой призрачной рукой. – Туда ступай.

– Далеко?

Вихрушка не ответила и… исчезла. Значит, сделала свое дело. Устинья прошла еще чуть вперед, внимательно оглядываясь. Вздрогнула – взгляд зацепился за груду темного меха, и в первый миг подумалось, что чудовище мертво. Сама удивилась, каким ледяным ужасом ее окатило от этой мысли. Устинья пригляделась: получеловек-полуволк лежал в странной позе, вытянув волчьи ноги и уткнувшись мордой в свою руку, но бока его вздымались – он дышал. Накатило разом потрясение и облегчение. Впервые Устинья увидела Демку в облике его помощничка-волколака, и от жути этого зрелища ее затрясло. Один полуволк, смесь человека и зверя, страшнее целой стаи обычных волков, как всякая смесь вещей, на разделении которых держится белый свет. Потому пугают сумерки – смесь темноты и света, что через эти ворота вылезают порождения Нави. И сейчас Устинья видела перед собой то, чему на белом свете места нет.

Она постояла немного, стиснув зубы и стараясь справиться с собой. Этот огромный рост, волчьи задние лапы, хвост… На половине туловища темный мех не то чтобы кончается, но переходит в человеческий волос, довольно густой, на обнаженном теле. Длинные руки бугрятся мышцами, каких у людей не бывает. На пальцах длинные черные когти, вонзившиеся в лесную землю. Высоко посаженные волчьи уши. Никогда она не видела ничего подобного, но в то же время знала: это существо – Демка, тот самый, кого она ищет. С сердца упал камень: он здесь, его не утянуло на тот свет.

Он не спал – учуяв движение воздуха поблизости, вздрогнул и поднял голову. Устинью еще раз пробрала дрожь при виде волчьей морды, где светились человеческие глаза. Она застыла, даже перестала дышать. Древнейшее чувство подсказало: убежать не можешь, так притворись, что тебя вовсе тут нет. Волколак оказался крупнее и обычного волка, и обычного Демки. Длинные когти были испачканы в какой-то бурой жиже, от него пованивало псом и тухлой плотью… и еще от него разило растерянностью и несчастьем. И жалость одолела жуть. Желанныи матушки, врагу не пожелаешь очнуться в глухом лесу, в облике чудовища, не человека и не зверя, понятия не имея, как это с тобой приключилось! И нельзя ни избавиться от этого, ни жить с этим.

Устинья замерла. Волколак сел на земле – почти как сел бы человек, – повел головой. Его черный нос втягивал воздух, высоко посаженные уши подрагивали. Усталые глаза обшаривали поляну, но по Устинья скользили равнодушно. Устинья, не дыша, стояла в пяти шагах от него. Было уже довольно светло, чтобы она видела его – но он ее не видел.

Тихо подняв руку с лесным кольцом, Устинья перекрестила его. Волколак опустил голову. Легко ступая, она бесстрашно приблизилась, положила руку ему на затылок и шепнула:

– В имя Отца, и Сына, и Святого Духа – зверя прогоняю, раба Божия Демьяна возвращаю.

Голова у нее под рукой сильно вздрогнула. Показалось, что нечто огромное и черное метнулось прочь. Устинья стиснула зубы, сосредоточилась и снова посмотрела. Перед ней на земле сидел, свесив голову, человек, ее рука лежала у него на маковке, на спутанных русых волосах.

Она отняла руку. Человек медленно поднял глову, и Устинья видела лицо Демки – усталое, с полузакрытыми глазами. Так же медленно веки поднялись, бессмысленный взгляд заблестел, сосредоточился на ней. Потом в нем мелькнуло узнавание. Но не радость, скорее тревога.

– Ус… Устинья… – прохрипел Демка. – Что… что это опять… ляд его бей? Ты как здесь… – Он огляделся и увидел только лес. – А я?

В мыслях его был полный беспорядок. Это сон или явь? Тот свет или этот?

Устинья попятилась. Поначалу растерялась: как ему объяснить, что произошло, хоть именно за этим она сюда и пришла?

– Не бойся, – тихо сказала она. – Теперь все хорошо.

Демка еще раз огляделся, посмотрел на себя: он сидел на мху голый, руки перепачканы в какой-то дряни. Из всего, чтобы было на нем надето, осталась только медная иконка на ремешке на шее.

– Уж лучше, чем в тот раз – в гробу проснулся. Или нет? Не лучше? Там хоть рубаха на мне была… А ты как здесь очутилась?

– Я тебя искала. И нашла. Иначе ты бы мог… навек остаться…

– Где?

– Не в себе. На темном свете.

Демка снова опустил голову. Попытался вспомнить – что помнится. Как пошли на Ключ-гору… даже помнил начало упыриного натиска. И все.

– Упыри? – Он огляделся. – Литва болотная? Это было, или мне сон привиделся? Тварь какая-то двухголовая?

– Это было. Мы пошли на Панфириеву гору подземный колокол слушать. И услышали. Он там. А пока слушали, явились братья Ливики со своим поганым воинством. Это ты их видел: у них младший брат безногий, старший незрячий, и того на себе везет. Они напали на нас. Вы отбивались. А потом…

– Что? – Демка глянул на нее исподлобья.

Устинья шумно вздохнула, прикрыв рот ладонью. Рассказывать придется много.

– Помнишь, как та мертвеница на гробовище тебя ударила и ты оттого захворал? Ты потом сказал моему дядьке, что хочешь колдовству учиться, чтобы больше того света не бояться.

– Не помню. Но мог сказать.

– А помнишь, как волколак к Сумежью явился, на коней напал, а вы с Егоркой его огнем отогнали?

Демка подумал, и лицо его немного прояснилось:

– Это помню.

– Мой дядька и придумал: как волколака избыть, подчинить… и повел тебя в старую Кручинину избу.

Она рассказывала, как Демка овладел частью темного света, огибая те части этой повести, что были связаны с ней. Он молча слушал, лицо его наливалось мрачностью, но вместе с тем на нем проступало понимание.

– Так я теперь… обертун?

Демка посмотрел на свою руку, покрытую довольно густым темным волосом, потом на грудь. Не так чтобы там вырос звериный мех, но он свое тело помнил более гладким.

– Да. Но теперь ты им владеешь и можешь управлять. Можешь не допустить до людей, до скота. Пока ты ему хозяин, он вреда людям не причинит. Если ты не пожелаешь.

Демка еще помолчал. Если ты не пожелаешь… У него появилась власть держать всю округу в трепете – хоть вечно. Уж не это ли его доля? Другая-то где?

Он поднял глаза на Устинью. У этой его доли имелась еще одна хозяйка.

– Так ты… знала? И раньше?

– С тех пор как ты дядьке сказал, что хочешь у него колдовству учиться, – знала.

– Но ты же…

Демка нахмурился. Рассказ Устиньи приоткрыл дверь в его прошлое, и он чувствовал, что там куда богаче, чем он сейчас помнит. И что-то не вязалось. Смутно помнилась ссора с какой-то девкой… да с какой, с Устиньей же! Она бранила его, упрекала…

– Ты не всегда знала. Помню, в Купальскую ночь… ты бранила меня, что я тебя, мол, обманул. Скрыл, что я волколак…

– Я бранила? – Устинья, встрепенувшись при упоминании Купальской ночи, подалась к нему. – Да мы ведь…

«Мы даже не виделись в ту ночь», – хотела она сказать.

– Ты что-то помнишь?

– Это и помню. Встретился с тобой. Ты меня бранила, попрекала. Что-то отдала мне. Мол, забирай…

– Что?

– Ляд его знает! – Демка потер лоб, с отвращением посмотрел на свою руку.

Устинья села на пятки, глядя на него. Она в Купальскую ночь с ним не встречалась. Встретил он Невею в ее, Устиньи, облике. И та дала ему то самое кольцо, которое она сняла с его руки в домовине. Невея как-то убедила его принять ее кольцо, и Демка очутился в ее власти. Он не помнит этого всего, но смутно знает, что его несчастья связаны с Устиньей.

Но сейчас особенно немыслимо было рассказывать ему, почему он принял перстень у девушки, которую принял за Устинью.

– Дядька научит тебя с этим духом управляться, – сказала Устинья. – Пойдем к нашим.

– А наши что? – Демка вспомнил, что у них была целая ватага. – Не сожрали их упыри?

– Не сожрали. Ну, не всех.

– А кого?

– Жила пропал. Может, еще найдется, но едва ли. И все думают, что тебя разорвали.

– Так они не знают… что я это… – Демка поднял руку, будто на ней и сейчас были когти.

– Нет, они не поняли, что это ты оборотился. Думали, что волколак откуда-то взялся… Темно же было. Пойдем.

Она встала и протянула руку к Демке, призывая за собой. Он поглядел на ее руку, встал, не касаясь ее. Поглядел на себя.

– Да если я в таком виде приду… Сами все поймут.

– Где твоя одежда? – Когда он поднялся и разогнулся, Устинья отвела глаза.

– Видать, там, на горе осталась.

– Пойдем сейчас подберем ее. Я зачиню, что надо. И дядьке скажу, пусть он сделает, чтобы они не вспомнили про волколака.

– Ну, пойдем. Ин делать нечего, не жить же мне в лесу…

– Мы от озера на запад. Надо на восточную сторону путь держать. Версты три… я боялась, тебя куда подальше унесет!

Уже совсем рассвело, и они пошли через лес прямо на встающее солнце. Устинья шла чуть впереди, не оглядываясь; слышала легкий шорох шагов позади себя и не была уверена: человек там или чудище.

– Бедовая ты девка, Устинья, – через какое-то время сказал голос у нее за спиной. – И не ждал от тебя. Как ты только не побоялась меня идти искать? Я сам-то себя боюсь.

Устинья только вздохнула. Совершенная любовь? Нынешнему Демке толковать про любовь – что слепому о красном.